Анекдоты про наш |
6702
Навеяло историей про экзамены. Учился я в 70 годы в Ждановском метинституте. Неплохой ВУЗ со старыми традициям. На третьем курсе новый предмет Электротехника, 2 семестра. Преподаватель Цхаян Леонид Аршакович, маленький сухонький мужичек со своими принципами преподавания. Любитель папирос Беломорканал. Очень внятные, разложенные по полочкам, лекции и необычный метод приёма лабораторных работ, исключающий получение неудовлетворительной оценки даже самым отьявленным прогульщиком и балбесом. Жил Цхаян в 100 метрах от института. Лабы принимал после полудня и до часу - двух ночи в своей электротехнической аудитории. Сдавали все. Процесс происходил следующим образом. К нему за стол садились 8 человек и он задавал вопросы по лабе. Если кто-то не отвечал он спрашивал следующего, и так далее, по кругу выяснял знания всей восьмерки. Потом говорил, что ставит всем тройки и все свободны, а кто хочет оценку поболее должны доказать свои знания. Причём пользоваться разрешал и учебниками и конспектами. Студент, имевший собственный конспект, гарантированно получал 3 балла, если не хотел более. Если не знаешь ответа на вопрос, можешь встать и отойти в другой конец аудитории и подучить. А потом подойти и снова участвовать в коллективной сдаче Лабы. И это могло повторяться по 3-5 раз. То есть, реально нужно было биться за оценку. И вот конец 6го семестра и... Экзамен по Электротехнике. Мой товарищ, Саня Амелин, предложил готовиться по его собственному методу, который не даёт осечек. Саня был отличник и я ему поверил. На подготовку к экзамену давалось 4 дня. Смысл метода - три дня валяем дурака, а потом сутки зубрим билеты. Любой студент за такую процедуру. Короче, все шло своим чередом. Три дня мы пропадали на море - ловили бычков, а на четвёртый - закрылись у него дома и всецело отдались "любимому предмету". Учили, учили, он экзаменовал меня, а я его. Даже почти не ели ничего. В два часа ночи моя голова опустилась на стол и я понял, что нужно идти домой и поспать. Иначе будет копец. До дома километра три. Ночь. Кое как добрел в темноте и завалился спать обезсиленный. Проснулся в двенадцать дня. Думаю-ехать или не ехать на экзамен. Понимаю, что ничего не знаю и не помню. Но... поехал. Час добирался до института. Экзамен принимали в аудитории 201. Подхожу. Стоят человек 5 из нашей группы с невесёлыми лицами. Экзамен идёт уже три часа, сдали только семеро. Ни одной пятерки. И тут открывается дверь и выходит сам Цхаян. - Ну что, лентяи, кто следующий, заходите. А я прям перед дверью. Пришлось зайти. И тут получилось, как в кино.- Тяните билет, говорит преподаватель. Тяну. Смотрю вопросы-в голове ниже ноля. Понимаю, что Ничего не знаю. Заводится старая студенческая песня.
- Все знаю, а именно эту тему не доработал мягко вру я. Цхаян с улыбкой показывает рукой-тяните, мол ещё. Тяну билет и сердце благостно екает. Знаюююю!!!Неделю назад сдавал лабу по ферромагнетизму (сейчас спроси меня что это такое не отвечу) и тут Всё знакомо. Сажусь, за полчаса накатал все ответы. Иду отвечать. В это время открывается дверь и входит замдекана Голтвенко. - Разрешите поприсутствовать, просит он. Пожалуйста, отвечает Цхаян. И начинает принимать у меня экзамен. Я уверенно отвечаю. Голтвенко встряет в наш диалог и говорит, что ответ достоин 5 баллов, но Цхаян твердо отвечает, что нужно ещё немного постараться для этого - первый билет то я не осилил. И предлагает мне взять ещё билет. Тяну билет и, О счастье, знаю ответ. Докладываю сходу, без подготовки. Пять баллов, говорит Цхаян и отдаёт мне зачётку. Я, счастливый, выхожу из аудитории и сразу на меня набрасываются одногруппники. Просят зачётку посмотреть. Даю дрожащими руками. Душу заполнило состояние эйфории. - Так вот какая она пятёрка по электротехника, хитро улыбаясь, говорит староста группы Витя Бастричев. - С тебя Васькин, бутылочка причитается.
Кстати, товарищ мой Амелин тоже получил пять баллов. И тоже утром сомневался, стоит ли идти на экзамен.
П. С. Привет всему сварочному факультету выпуска 1982г.
|
6703
Получается, что мы всё детство собирали маккулатуру, спасая лес, для того, чтоб он весь китайцам достался?
А металлолом мы собирали, чтоб отлить из него танки, которые потом в далёкой Сирии разъебут израильтяне?
А комсомольцы за еду на «стройках века» десятилетиями трудились, чтобы у дерипаски были деньги на эскорт и пятую феррари.
Или пятьсот пятую.
Но если бы мы не собирали макулатуру (и грёбаный металлолом), то не уставали бы и занимались бы излишествами всякими нехорошими.
Да и ладно! Все идет по плану. И когда мы станем Северо-западной провинцией КНР, лес как бы наш опять будет. Вернется в родную гавань.
Надо наоборот все ресурсы сейчас им передавать, а то у нас распиздят по офшорам, а китайцы в дело пустят, и нам немного перепадет.
|
|
6704
Долго не мог понять, почему сосед несколько дней в неделю пользуется машиной каршеринга, причем большую часть времени она стоит перед его домом. Если брать по минимуму, 2000 р. в сутки, то это 6 - 10 т.р. в неделю. За такие деньги можно и купить что-то китайское в кредит. Но потом до меня дошло. Он просто, когда подъезжает к дому, заканчивает аренду. А так как никто в наш закуток не заглядывает - у нас всего три дома, то и машину никто вместо него не будет арендовать. Когда он в очередной раз выходит из дома, то и персонольное авто тут как тут. Причем не надо платить за бензин и амортизацию. И выбирает он скорее всего поминутный тариф. А поводом к разгадке послужило то, что номер машины всегда один и тот же.
P.S. Пару дней подряд на неделе авто отсутствует. Скорее всего его ставят там, где его помоют и заправят.
|
|
6705
Не моё. Длинно. Есть риск описаться в ходе прочтения. Но - шедеврально.
Тактическое применение эксгибиционизма в условиях горного рельефа или Баллистика страсти старшего матроса Мамедова
Серия Флотские байки
Если народная мудрость гласит, что бодливой корове Бог рогов не дает, то можно смело утверждать: когда дело дошло до раздачи иных физиологических преимуществ, Всевышний был в исключительно философском настроении и решил поставить на флоте жестокий, но весьма наглядный эксперимент.
О чем думали родители товарища Мамедова, когда нарекали его Исхагом, науке доподлинно неизвестно. Возможно, о высоком и вечном. Но фонетика — дама бессердечная, а в суровых северных широтах она еще и цинична. Имя это мгновенно и безвозвратно мутировало в созвучное «Ишак». Как вы яхту назовете, так она и поплывет. В случае с Мамедовым яхта поплыла строго по заданному курсу — курсу трудолюбивого, феноменально упрямого и перманентно похотливого непарнокопытного. Эволюция обычно держит тонкий баланс между размером агрегата и объемом головного мозга, но здесь чаша весов с интеллектом с грохотом улетела в стратосферу.
Сам Исхаг, надувая щеки, гордо бил себя в грудь и заявлял, что прибыл прямиком из Баку. Но пара его земляков, настоящих столичных бакинцев, услышав это, лишь брезгливо кривились. Они авторитетно клялись здоровьем своих матушек, что до родного аула Исхага от бакинских огней нужно скакать на перекладных ослах километров триста. «Колхозник», — коротко и безжалостно резюмировали они.
Как этот спецпроект матушки-природы, чудом миновал выбраковку, никто не знает. Я до сих пор, когда не спится, смотрю в подволок и мучаюсь экзистенциальным вопросом: как, через какие фильтры и медицинские турникеты этот сын гор просочился на атомный флот? Медкомиссия в его райцентре, видимо, руководствовалась одним критерием: если при ударе молоточком по колену пациент не кусает врача, значит — годен к строевой. Писать наш Исхаг умел условно, читать — со словарем и большими паузами на отдых, и то, только азербайджанско-талышские тексты, а таблица умножения для него вообще являлась высшей эзотерикой, недоступной пониманию смертных. Пытаться объяснить ему, сколько будет семью восемь, было всё равно что читать лекцию по квантовой механики табуретке. И вот это дитя природы Родина радостно забрила и отправила охранять ядерные рубежи.
Исхаг не отрицал. По-русски он изъяснялся так, словно каждый падеж причинял ему невыносимую физическую боль, а служить его Родина отправила в самое унылое место, какое только могла родить военно-морская мысль — на консервации. Там, где у пирсов ржавели мертвые корабли да подлодки, из которых давно вытряхнули душу. Жили “консерваторы” в казарме на берегу, и маршрут Исхага представлял собой унылый ежедневный маятник: утром пятьдесят минут по сопкам пешком на свои «консервные банки», вечером — обратно в казарму.
Истинная природа его прозвища раскрылась в первый же банный день. Когда Исхаг стянул робу и предстал перед личным составом в чем мать родила, в моечном отделении повисла звенящая тишина. Между ног у этого невысокого, сутуловатого парня болтался агрегат такого стратегического калибра, что стоять с ним рядом у соседней шайки было банально страшно. ОНО свисало у колен, и было диаметром с консервную банку (и это в спящем режиме гибернации!). Казалось, при резком повороте туловища он нанесет соседу черепно-мозговую травму, несовместимую с дальнейшим несением службы.
А тогда, в казарме бербазы, он был звездой. А время-то какое стояло! Эпоха великого культурного прозрения, когда рушились запреты. До советского народа как раз докатились четыре главных шедевра кинематографа: «Новые Амазонки», «Команда-33», «Маленькая Вера» и, прости Господи, «Интердевочка». Видак крутили до расплавления видеоголовок. Для изголодавшегося матросского организма это был не просто кинематограф, это было окно в плотский рай. Но как смотрел эти фильмы Исхаг! Это надо было видеть. Если для остальных срочников это был просто повод поржать и вспомнить гражданку, то для него — чистое, незамутненное религиозное откровение.
Особенно те самые моменты. Ну, вы понимаете. С обнаженной натурой. Когда на пузатом экране появлялась женская грудь, Исхаг замирал. Он кричал, просил поставить на паузу, и переставал дышать. Его глаза, обычно выражавшие лишь легкую тоску по домашней еде, расширялись до размеров суповых тарелок. Ради него, исключительно из гуманистических соображений и спортивного интереса, кассету перематывали назад. Раз по двадцать. Пленка уже скрипела и сыпалась, экран шел полосами, а Мамедов сидел, вцепившись в банку, и с благоговейным придыханием, как заклинание, повторял одну и ту же фразу: «Баба голая... баба голая...». Народ вокруг лежал вповалку, ржал до колик в животе, а Исхаку было глубоко наплевать на насмешки. Он пребывал в нирване. Он познавал искусство.
Как вы уже поняли, с физиологией у него были связаны самые яркие моменты службы. Банный день на флоте — это святое. Шум, пар, хлорка, звон шаек и скользкий кафель. Был у них на базе один кадр, Сержио Сириченко. Парень с неиссякаемым запасом дури и таким специфическим юмором, за который на гражданке бьют монтировкой, а на флоте — искренне уважают.
Заваливает как-то Сирич в моечное отделение. Пар коромыслом. А под лейкой стоит наш Исхаг, весь в мыле, щурится, башку намыливает, фыркает от удовольствия. Сирич подходит, шлепает босыми ногами по лужам. Исхаг, протирая глаза от пены, радостно выдает:
— Здорово, Сирич!
— Здорово, Мамедушка! — отвечает Серега с интонацией английского лорда.
И вместо того, чтобы по-пролетарски пожать протянутую мокрую руку, Сириченко делает резкий выпад вниз, намертво хватает Мамедова за его главное мужское достоинство и от души, по-братски так, трясет.
Исхаг взвыл. Это был крик раненого марала, помноженный на акустику кафельного помещения. Он мгновенно присел на корточки, позеленел, схватился за пострадавший орган обеими руками и выдал на чистейшем, лишенном акцента русском:
— Да ты охренел в корягу?!
А Сирич, стоя над ним, невинно хлопает ресницами и с неподражаемым изумлением разводит руками:
— Ой, извини, братуха... Перепутал! Тут не мудрено перепутать!
Ну и началось! Баня просто рухнула. Матросня поскальзывались на мыле, роняли тазики, сползали по стенам и выли от смеха. Даже вечно хмурый дежурный по бане, заглянув в “помоечное отделение”, ржал так, что чуть не проглотил свой окурок. А Мамедов еще долго ходил враскоряку, бросая на Сирича подозрительные взгляды и, на всякий случай, прикрывая стратегические места тазиком.
Как вы уже поняли, к его монументальному оборудованию прилагался мозг, до самых краев залитый густым, концентрированным тестостероном. Женским полом Ишак интересовался с одержимостью серийного маньяка.
— Я, панымаешь, тут должэн два-три баба вы… ну, осчастливить обязательно, — доверительно сообщал он каждому, кто имел неосторожность присесть с ним рядом в курилке.
Но суровая заполярная реальность вносила свои коррективы. Господь снабдил бодливого быка отменным рогом, а кого бодать - не предоставил. Местный женский пол, едва завидев Исхага, шарахался от него, как от прокаженного. У него на лбу сияла такая первобытная, не обезображенная интеллектом похоть, что дамы предпочитали переходить на другую сторону обледенелой улицы. Завидев любое существо женского пола, он тут же приоткрывал рот, начинал идиотски улыбаться и пускать слюну на гюйс. У него случился грандиозный облом даже с местной легендой, безотказной гарнизонной жрицей любви Ферди, которая обычно не брезговала никем, у кого был пульс и пачка сигарет. Но даже она, посмотрев на Ишака, нервно перекрестилась и ушла в туман. Как он вообще прошел призывную медкомиссию и не вызвал вопросов у психиатра — величайшая загадка советской карательной медицины.
Вся эта грандиозная провокация, вошедшая в золотой фонд гарнизонного фольклора, не могла родиться в простой матросской голове. Для такого требовался холодный, изощренный ум, наглухо отравленный столичным снобизмом и тотальной полярной скукой. И вот, глядя на эти экзистенциальные муки, москвич Столица, и его собутыльник, меланхоличный литовец Альгис — решили проявить гуманизм. Они решили помочь боевому товарищу устроить личную жизнь, благо план созрел быстро и отличался поистине дьявольским изяществом.
Столица со своим литовским корешем презирали Север, флот, перловую кашу и всё человечество оптом. Но больше всего они ненавидели скуку. Чтобы не сойти с ума среди ржавеющих у пирсов посудин консервации, они превратили окружающую действительность в свой личный театр абсурда. И когда на сцену этого театра вывалился Исхаг Мамедов со своей гипертрофированной физиологией и мозгом инфузории, Столица сразу понял — вот он, идеальный солист для великой трагикомедии.
Исхаг страдал. Его монументальный, пугающий товарищей помывочный агрегат требовал срочного применения, но суровые женщины Заполярья шарахались от матроса, как от прокаженного. Столица, изобразив на лице искреннее сочувствие, взял шефство над страждущим.
— Пойми, дорогой, — вещал Столица, лениво стряхивая пепел в баночку из-под гуталина, — северная женщина — это загадка. Ей твои дешевые подкаты не нужны. Ей нужен масштаб. Развернутая презентация. Понимаешь? Товар лицом.
Исхаг не понимал слова «презентация», но интонации столичного гуру действовали на него гипнотически.
— Что делать надо, брат? — тоскливо вопрошал дитя гор, с надеждой заглядывая в циничные глаза москвича.
И Столица расписал ему диспозицию с точностью генштабиста. Место засады было выбрано стратегически безупречно. Длинный, крутой деревянный трап от пирса на сопку, по которому вечерами возвращались с катера жены офицеров и вольнонаемные. Столица лично вывел Исхага на огневой рубеж, проинструктировал запахнуть шинель и приготовиться.
— Главное, Исхаг, — напутствовал режиссер, растворяясь в спасительной тени теплотрассы, — улыбайся. Улыбка растопит лед их сердец. Как только они поднимутся — распахивай полы. Пусть видят, что ты пришел с добром и богатыми дарами.
События развернулись в точности по партитуре. Толпа замерзших, уставших женщин вскарабкалась на сопку. Навстречу им из сумерек шагнул пылкий Исхаг. Шинель распахнулась, как занавес в Большом театре, явив изумленной публике анатомическое чудо в сопровождении самой лучезарной и бессмысленной улыбки Востока.
Ультразвуковой женский визг разорвал полярную мглу. Дамы, теряя равновесие и роняя дефицитную колбасу, с яростью валькирий бросились врукопашную. Исхаг, чудом уклонившись от удара острым каблуком в выставочный агрегат, позорно бежал.
Вечером в казарме Мамедов сидел на рундуке, обхватив голову руками. Он был сломлен. Женская природа оказалась к нему жестока. Но Столица, давясь от смеха в курилке, и не думал останавливаться. Спектакль требовал второго акта.
— Ты просто не дожал, — доверительно шептал Столица на ухо окончательно деморализованному Исхагу. — Они же испугались общественного мнения. Толпа, понимаешь? Никто не хочет первой показать слабину. Но я точно знаю — одна из них положила на тебя глаз.
Столица выдумал эту даму с КНС — канализационной насосной станции — прямо на ходу. Глухое место, запах хлорки, одиночество. Идеальные декорации для любовного фиаско. Он заверил Исхага, что женщина работает там в ночную смену, помнит его во всех деталях и сгорает от страсти.
Заряженный столичными бреднями, Исхаг отправился на штурм КНС. Когда ничего не подозревающая вольнонаемная — к слову, та самая, что едва не забила его сумкой на сопке — подошла к насосной, из мрака материализовался горный орел.
— Слюшай, давай знакомиться! — плотоядно прохрипел Исхаг, делая шаг навстречу.
Женщина взяла старт с такой пробуксовкой, что из-под сапог полетела ледяная крошка. Она успела заскочить за спасительную тяжелую дверь насосной и задвинуть железный засов. А брошенный любовник, чье сердце разрывалось от непонимания, колотил в железо прогарами и ревел на весь гарнизон:
— Стой! Я же Мамедов! Ты же сама интересовалась! Мнэ пэрэдали!
На счастье дамы, внутри был телефон. Подмога в лице мужа-мичмана и пары его крепких товарищей прибыла стремительно. Они застали Ромео в тот самый момент, когда он уже почти сорвал дверь с петель.
Били его жестко, молча и с глубоким пониманием флотской анатомии, стараясь не оставлять следов на лице, но гарантируя длительные проблемы с передвижением.
После того как экзекуция у дверей насосной станции завершилась, а бдительные мужья, тяжело дыша и поправляя сбитые костяшки пальцев, удалились во мрак, судьба Мамедова была предрешена окончательно. Столица, этот великий московский комбинатор и злой гений нашего гарнизона, философски докурил «Беломор», щелчком отправил окурок в сугроб и умыл руки. Пьеса была сыграна, занавес опущен, а главный солист отправился в бессрочную, глухую заполярную ссылку.
Исхаг Мамедов продолжал появляться на тропах, проложенных по сопкам возле полярного, выскакивая перед представителями женского пола как бес из табакерки.
Командование бригады, осознав, что изолировать этот пульсирующий сгусток либидо в пределах населенного пункта невозможно физически, сослало Исхага на остров Кильдин. На ту самую точку, что носит жизнеутверждающее название мыс Могильный. Это даже не край земли. Это голая, свинцовая скала, выплюнутая океаном на границе Баренцева моря, где из развлечений — только ржавые остатки береговых батарей, пронзительный ветер да истеричные вопли полярных чаек. Ни одной женщины на десятки миль вокруг. Абсолютный, стерильный вакуум.
Именно там, в условиях жесточайшей сенсорной депривации, мозговая деятельность Исхага, и без того не обремененная сложными нейронными связями, дала фатальный сбой. Тестостерон, который раньше хоть как-то сублимировался в походах по гарнизону и мечтах о большой любви, оказался заперт в замкнутом объеме. Не найдя естественных путей отхода, он закипел, прорвал кровяно-мозговой барьер и затопил лобные доли раскаленной лавой.
Там у Мамедова окончательно, бесповоротно и грандиозно снесло крышу. В какой-то момент земные женщины с их капризами, криками и тяжелыми сумками перестали его интересовать. Его сознание мутировало, отринув мелкую мирскую суету, и вышло на новый, запредельный уровень экзистенциального прозрения. Исхаг осознал свое истинное предназначение. Его грандиозный, стратегический калибр, которым его так щедро наградила природа, был создан не для банального размножения. Он был создан для Искусства. Для диалога с самой Вечностью.
Исхаг стал отшельником-эксгибиционистом масштаба полярного бассейна.
Его ритуал обрел черты строгой, почти мистической литургии. Каждое утро, когда над серыми волнами Баренцева моря вставало тусклое северное солнце, Исхаг поднимался на самую высокую скалу Кильдина. На нем была только флотская шинель — длинная, черная, развевающаяся на штормовом ветру, словно крылья гигантского ворона.
Он стоял на краю пропасти, гордо вскинув подбородок, и ждал.
Когда на горизонте показывался силуэт — будь то наш тральщик, возвращающийся с полигона атомный ракетный крейсер или случайный норвежский сухогруз — Мамедов делал глубокий вдох. Он распахивал шинель широким, царственным жестом, являя суровому северному миру свое обнаженное, обдуваемое арктическими ветрами естество.
Это было эпично. В этом жесте не осталось ничего от жалкой гарнизонной похоти. Это был вызов стихии. Одинокий титан, бросающий свое мужское достоинство в лицо бушующему океану и ледяным шквалам.
Говорили, что чайки, пролетавшие в этот момент над скалой, забывали, как махать крыльями, и камнем падали в воду от эстетического шока. Вахтенные офицеры на проходящих кораблях, глядя в цейсовские бинокли, крестились и молча наливали себе спирта. Акустики на американских подводных лодках класса «Лос-Анджелес», патрулировавших те квадраты, регулярно докладывали в Пентагон о странных низкочастотных вибрациях, исходящих с мыса Могильный — они не могли классифицировать этот звук, не догадываясь, что это просто ветер гудит, огибая монументальные формы обезумевшего матроса.
Он стоял там, сливаясь с пейзажем, неподвижный и страшный в своем величии. Человек, потерявший разум, но обретший гармонию. И, наверное, до самого конца своих дней, пока цинга или полярная стужа не забрали его, Исхаг Мамедов оставался единственным в мире маяком, который светил кораблям не ксеноновой лампой, а голой, первобытной правдой матросской души, доведенной до абсолютного абсурда.
Но остров Кильдин, при всей его свинцовой безысходности, не мог стать финалом этой эпической саги. Рухнула Империя, затрещали по швам границы, и флот, с облегчением выдохнув, выплюнул старшего матроса Мамедова в гражданскую жизнь. Исхаг вернулся в родные горы, гремя дембельским дипломатом и пылая нерастраченным первобытным огнем.
Родня, как водится на Кавказе, тут же постановила: парня надо срочно женить, пока он не натворил дел в масштабах района. Но тут в дело вмешалась генетика, беспощадная, как трибунал. Если ниже пояса природа одарила Исхага с щедростью античного скульптора, то на лице она явно отдохнула, причем в грязных сапогах. Кривые зубы, напоминающие противотанковые надолбы, и рябое от оспы лицо делали его похожим на неудачный дубль Франкенштейна.
Сватовство превратилось в демографическую катастрофу. Гордые горные девы, едва завидев жениха, бросали кувшины, с визгом уходили в альпийские луга и прятались в карстовых пещерах. Никакой, даже самый фантастический калым в виде отар жирных овец не мог заставить их спуститься обратно. Старейшины аула схватились за головы. Ситуация пахла позором.
А тут как раз полыхнул Карабах. Война, с ее циничной прагматичностью, всё спишет. Исхага, от греха подальше, спешно упаковали в камуфляж и отправили на передовую — защищать исторические рубежи и, по возможности, пугать противника одним своим видом.
Но фронтовая грязь, окопные вши и свист пуль не смогли перепрограммировать эту мятущуюся душу. Тестостерон, настоянный на пороховом дыме, требовал выхода. И в одно прекрасное утро, когда над перепаханными снарядами склонами повисла хрупкая тишина, Мамедов не выдержал. Он вылез на бруствер. Повернулся лицом к вражеским позициям, гордо вскинул рябую физиономию к небу и, распахнув камуфляжную куртку, явил опешившему противнику свой главный калибр.
Это была не просто демонстрация. Это была психическая атака, вызов самой смерти.
И надо же было такому случиться, что ровно в эту секунду на той стороне фронта, в замаскированном блиндаже, к наглазнику снайперского прицела ПСО-1 прильнула армянская снайперша.
Это была женщина трудной, монументальной судьбы. Природа обошлась с ней столь же сурово, сколь и с Мамедовым. Густая, сросшаяся монобровь, тяжелый взгляд убийцы и такая плотная, кучерявая растительность на теле, что черные волосы хищно выбивались даже из-под наглухо, до самого горла, застегнутой гимнастерки. Замуж эту валькирию не звали даже в самые отчаянные, мирные годы. Мужчины боялись ее больше, чем артиллерийского налета.
Она вела оптику по линии окопов, готовясь привычным движением нажать на спуск, как вдруг в перекрестии прицела возник ОН.
Снайперша замерла. Палец, уже выбравший свободный ход курка, дрогнул. Оптика безжалостно приближала детали, и перед взором одинокой, ожесточившейся женщины предстал не враг. Перед ней предстал монумент. Шедевр анатомической архитектуры, гордо реющий над линией фронта в лучах утреннего солнца.
В ее суровой, заросшей волосами груди что-то предательски екнуло. То ли проснулся древний, спавший летаргическим сном материнский инстинкт, то ли банальная женская тоска прорвала окопную броню.
— Такое добро портить — грех перед Господом, — прошептала снайперша, принимая единственно верное тактическое решение.
Она чуть сместила перекрестие прицела ниже и правее, аккурат на мясистую часть бедра, и плавно потянула спуск.
Выстрел хлестнул по ущелью. Исхаг ойкнул, подкосился и кубарем скатился в нейтральную полосу, обиженно прижимая к себе свое простреленное великолепие.
Дожидаться ночи валькирия не стала. Она перемахнула через бруствер, рывком преодолела заминированную нейтралку, взвалила скулящего от боли и неожиданности кавказского Ромео на свои могучие волосатые плечи и уволокла его к себе в блиндаж.
Что там происходило в первые часы плена — история, как и военные архивы, тактично умалчивает. Но доподлинно известно одно: на фронт они больше не вернулись. Любовь, вспыхнувшая между двумя генетическими катастрофами на фоне геополитического конфликта, оказалась сильнее приказов и национальных предрассудков.
Они дезертировали вместе. Перешли тайными горными тропами через границы, растворились в хаосе девяностых и осели в какой-то богом забытой турецкой деревушке.
Говорят, они живут там до сих пор. Исхаг хромает на простреленную ногу, но ходит гоголем, а его суровая жена готовит долму и варит чай в пятидесятилитровом самоваре и больше не берет в руки винтовку. И самое абсурдное во всей этой истории, доказывающее, что у мироздания весьма специфическое, но гениальное чувство юмора, — это их дети. Двенадцать штук. Глядя на этих отпрысков, заезжие туристы теряют дар речи. Ни одного кривого зуба, ни одной рябинки. От слияния двух абсолютных, эталонных некрасавцев на свет появились ангелы с картин Возрождения.
Природа, посмеявшись над родителями, отдала детям все долги с процентами. Ибо, как говорят на флоте, если долго и упорно смешивать два минуса, в итоге обязательно бабахнет жирный, красивый плюс.
|
|
6706
ГРУСТНАЯ АРМЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ ПРО ТО, КАК ЖАДНОСТЬ ФРАЕРОВ ГУБИТ...
Подготовка к дембелю у нас начиналась сразу после приказа, как только мы отслужили год.
Все стали собирать дембельский чемодан, который обязательно должен был включать дембельский альбом, хорошие сигареты, ну и, само собой, бутылочку хорошего армянского коньяка.
Если с сигаретами проблем не было, то коньячок был в огромном дефиците, но солдатская смекалка помогала решить и эту проблему.
Вдоль границы по Зангезурскому коридору проходила железная дорога, которая связывала Ереван с Баку и Кафаном, и по которой ходил поезд Москва - Тегеран.
Также по железке перевозилось всё, от знаменитых ЕрАЗов, которые в народе прозвали "Гордость Армении, слёзы России", до нефтепродуктов, алкоголя и прочего ширпотреба.
Рефрижераторы обычно были с сопровождающими, которые с удовольствием могли обменять пару ящиков масла или полтуши хорошей свинины на сапоги или пару бухт колючей проволоки. Но вагоны с надписью ЕКЗ (Ереванский коньячный завод) обычно не охранялись, на вагоне был замок и пломба, чем погранцы и пользовались, когда состав останавливался на станции.
Существовало негласное правило - вскрывать вагон аккуратно, не брать больше двух-трёх бутылок за раз из разных ящиков, которые стоят в глубине, и стараться, чтобы замок и пломба после всего выглядели неповреждёнными.
Проблем обычно не возникало, поскольку пропажа обнаруживалась по прибытии, и вычислить, где вагон был вскрыт, практически было невозможно.
Но однажды годки из нашего призыва нарушили данное правило.
Состав остановился напротив рубежа.
Начало июня, парни из наряда напротив станции ремонтировали систему, когда заметили на вагоне три заветные буквы ЕКЗ.
Вагон стоял очень удачно, локомотив далеко, никого рядом и система отключена.
Обходчик прошёл и проверил пломбы на вагонах, значит, есть ещё минут двадцать до того, как состав покинет станцию.
Быстро сбили замок и обалдели от зрелища.
Полный вагон ящиков марочного коньяка "Ахтамара" и "Двина", любимого коньяка Уинстона Черчилля!
Кто решил пожадничать, история умалчивает, но вместо двух-трёх бутылок пацаны стащили шесть ящиков, которые тут же за колючкой спрятали в кустах.
Эйфория от подарка была огромной, что и помешало максимально скрыть следы, они просто накинули замок, забыв повесить пломбу.
Одну из бутылок раздавили сразу, вторую принесли на заставу, где вечером в каптёрке употребили узким кругом.
Служба шла своим чередом, всё было спокойно, но через пару недель по заставам прошла информация, что Закавказская железная дорога получила претензию от получателя на то, что произошло хищение дорогого коллекционного марочного коньяка.
В свою очередь, в том числе и за предыдущие кражи, железная дорога оценила убытки и выставила счёт нашему отряду на тридцать тысяч тех ещё советских рублей!
Командир отряда рвал и метал, особистам была поставлена задача любым способом найти и коньяк, и виновных.
Участок, где пропали ящики, вычислили быстро, это примерно шесть застав между двумя станциями, так как на первой обходчик записал наличие целых пломб, а на следующей в соответствующем акте было отмечено, что пломба отсутствует, и замок был вскрыт.
Железнодорожники не имели права вскрывать вагон без представителей получателя, поэтому просто опечатали, навесили замок и отправили сопровождающего до пункта назначения, где и выяснили, сколько было украдено.
Особисты начали с самой дальней заставы, так что у парней было время избавиться от коньяка, что они и сделали, притопив ящики в Араксе в заводи у берега.
Найти похищенный коньяк стало невозможно, парни дали друг другу слово молчать, ибо нет украденного - нет дела.
Особисты заехали на заставу к вечеру и по одному стали выдёргивать пацанов на беседу.
Так как на каждой заставе у них был свой Кузя из предыдущей истории, и иногда не один, уже к утру был выявлен круг из пяти человек, которые примерно в то же время, когда и произошла кража, употребляли изумительный коньяк «Ахтамар», осколки бутылки с этикеткой от которого были найдены за дувалом.
Через пару часов были известны двое, которые как раз в том месте и в то же время чинили систему.
Они держались долго, понимая что коньяк никто никогда не найдёт, а осколки бутылки - это не доказательство.
Но вкрадчивые речи особистов, обещание всё простить и гарантия того что можно будет отделаться десятью сутками губы в случае возврата коньяка, сделали своё дело.
Они показали место, где притопили ящики.
В тот же день их увезли в отряд на губу, суд был скорым, и они услышали страшное слово ДИСБАТ!
На дизель пацанов везли годки из комендантской роты, которые и рассказали, как встретили там бедолаг.
На КПП их уже ждали, наш офицер передал личные дела капитану-узбеку, пацаны попрощались с годками, и те с рюкзаками зашли за решётку на досмотр.
Их встретила толпа лиц азиатской национальности, которая быстро отобрала рюкзаки, тут же разделив парадки и вещи, потом их раздели и разделили по-братски между собой сапоги, ремни и форму, выдав взамен какое-то рваньё.
После этого их поставили на колени и заставили маршировать до казармы.
Капитан равнодушно смотрел на этот беспредел и не реагировал на просьбы нашего капитана остановить этот безобразие.
Комендачи со слезами сжимали в руках автоматы, понимая, что они ничем не могут помочь пацанам, попавшим на два года в ад.
Через день весь отряд узнал, что такое дизель.
Парни вернулись в отряд дослуживать оставшиеся шесть месяцев через два года, тихие, худые, как скелеты, с пустотой в глазах.
Любая команда офицера выполнялась сразу и беспрекословно. Как рассказывали парни, которые служили после нас и застали их возвращение, они бы выполнили любую команду, хоть спрыгнуть со скалы, чтобы только не возвращаться в этот ад.
В чём мораль, спросите вы? Морали нет, просто вспомнилось.
Всем хорошего дня!
05.06. 2026 г.
|
|
6707
Комментарии В.Жириновского к матчам сборной России против Тринидад и Тобаго и Буркина-Фасо
Перед матчем с Тринидадом и Тобаго
«Что?! Какой ещё Трини-дад и То-ба-го?! Вы карту мира вообще видели? Это же крошечный островок! Как они посмели встать на пути нашей великой державы?! Мы — шестая часть суши! У нас ядерный щит! А у них что? Кокосы и ром?!
Наши футболисты должны выйти и порвать их! Порвать! Никакой пощады! Я вам говорю, если мы проиграем этим карибским аборигенам, я подниму вопрос в Думе о расформировании всего министерства спорта! Всех разогнать к чёртовой матери!
Это не просто матч. Это битва цивилизаций! Славянский дух против... чего там у них? Нефтью пусть свою мажут, чтобы мяч лучше летел! Нам нужен разгром. Минимум десять ноль! И чтобы ни один из этих... футболистов... даже близко к нашим воротам не подошёл!»
Во время матча (если наши забивают)
«Ага! Видите?! Вот он, русский характер! Давай, Аршавин! Мячом их, мячом! По ногам им! Что значит "не по правилам"?! Какие правила?! Победителей не судят! В политике нет правил, и в спорте тоже быть не должно! Грязная игра? Да! Но она приносит результат! Красота игры — это для интеллигентов в очках! Нам нужен счёт на табло!»
Если наши пропускают гол
«Я так и знал! Так и знал! Всё пропало! Судья куплен! Англичане опять гадят! Это заговор Запада! Они специально поставили слабого соперника, чтобы потом сказать: "Смотрите, Россия еле справилась с каким-то Тринидадом!" Позор! Немедленно заменить вратаря! На кого-нибудь покрупнее! Пусть стоит бетонной стеной! Где наш боевой дух?! Где атака?! Куда вы пасуете?! Пасовать нужно Америке! А здесь нужно бить! Бить и забивать!»
Перед матчем с Буркина Фасо
(Размахивая руками)
«Бур-ки-на Фа-со... Звучит как название какой-то болезни! Или африканского племени людоедов! Кто пустил их в Европу? Зачем нам с ними играть? Лучше бы мы с Францией сыграли! Хотя нет, Францию мы бы тоже разнесли.
Вы только посмотрите на их название! Буркина Фасо! У нас есть Алтай, Сибирь, Камчатка! А у них — Буркина Фасо. Смешно! Наши ребята должны выйти и показать им настоящий европейский футбол. Не этот их племенной танец вокруг мяча. Никаких ничьих! Только победа! Иначе вся Африка над нами смеяться будет! А этого допустить нельзя!»
Общий вывод после победы
«Ну вот, я же говорил! Великая страна! Великий народ! Мы показали всему миру нашу мощь. Теперь пусть знают: с Россией шутки плохи. Будь ты хоть с острова Тринидад, хоть из этой... как её... Буркиной Фасо. Мы — номер один! И в космосе первые, и в хоккее, и в футболе! Ура! А теперь все вон с поля, отдыхать. Завтра будем думать, как экономику поднимать».
|
|
6708
С.Есенин на матчи сборной России с Буркина-Фасо и Тринидад и Тобаго
Перед матчем
Гулко в поле, словно в храме,
Слышен топот кованых сапог.
Я гляжу на поле вечерами,
Как на землю опускался смог.
Ветер воет, тучи гонит,
В небе месяц — жёлтый, как сырок.
На газоне скоро застонет
От ударов звонкий коробок.
Матч с Буркина-Фасо
Эх, Буркина! Что за имя?
Словно песня дальних деревень!
Выходите, черти, на Россию,
Разгоните нашу грусть и лень!
Не страшны нам ваши ноги,
Не пугает африканский зной.
На футбольной на дороге
Мы померимся с тобой судьбой.
Бьют бутсы в землю, как копыта,
Мяч летит, как птица из гнезда.
Пусть игра сегодня будет слита
С волей и отвагой навсегда!
Матч с Тринидадом и Тобаго
А теперь — к Карибам путь-дорога,
Где ром течёт и пальмы шелестят.
Выходите, братцы, понемногу,
Мы покажем вам наш русский лад!
Острова Тобаго, море сине...
Но не страшен нам заморский гость.
На зелёном нашем поле ныне
Русской удали играет злость.
Пусть волна морская бьётся в бортик,
Солнце жжёт нещадно, как в печи.
Наш футбол — он твёрже, чем гранит он,
Наши парни — калачи-молодцы!
Финал
Так играйте ж, други, без урону,
Чтоб трибуны пели до утра!
За Отчизну, за её корону,
За родные наши хутора.
|
|
6709
В.Высоцкий о матчах сборной России против Буркина-Фасо и Тринидад и Тобаго
Песня о двух матчах
(Куплет 1)
Снова в бой, ребята, не робейте!
Свисток пронзительный — и понеслось!
Мы сегодня Буркина-Фасо заткнём за пояс,
Чтоб не лезли к нам, где снег и мороз!
Вратарь наш в рамке — как стена из стали,
Он не дрогнет, он не подведёт.
Чтоб соперники в Африку удрали,
Когда наш центрфорвард в прорыв пойдёт!
(Припев)
А на поле — битва! Не на жизнь, а на два мяча!
Эй, судья, не спи, не проморгай!
Мы Буркина-Фасо размажем сгоряча,
Выходи, Буркина, — принимай!
(Куплет 2)
Но судья свистит, и перерыв короткий.
В раздевалке тренер нам кричит:
«Вы не просто так бегали по сотке,
Вы за престиж страны здесь все горит!»
Вышли снова. Ветер. Духота.
Снова свист, и снова суета.
Но Буркина сдулась, нету больше прыти,
Мяч летит в ворота —три-ноль! Идите!
(Куплет 3)
А теперь — на запад, к морю синему,
Где ром течёт рекой и солнце жжёт.
Тринидад и Тобаго — имя длинное,
Но и там победа нас найдёт!
Острова! Пальмы! Жара такая!
Будто мы в Ташкенте, а не тут.
Но мы команда русская, стальная,
Нас ни ром, ни зной с пути не свернут!
(Припев)
А на поле — битва! Не на жизнь, а на два мяча!
Эй, судья, не спи, не проморгай!
Тринидад и Тобаго — команда горяча,
Но Россия — это край!
(Финал)
Так что пусть гудит стадион басами,
Пусть трибуны воют до утра.
Мы играли с честью, мы играли сами,
И победа наша — навсегда!
|
|
6713
Рассказы вертолетчика, Маугли
В 1986 году СССР продолжало бурными темпами осваивать газонефтяные богатства севера Тюмении, страны «вечнозеленых помидоров». Силы и средства были брошены соизмеримые с освоением космоса, а может и более. Война в Афгане, «экономика развитого социализма»…- всюду нужна была валюта.
Что бы Вы, читатель представляли себе, что там творилось, приведу маленький пример.
Видели пробку на МКАД? Представляете себе ее? Вот точно так же было например и в Надыме, но только из….вертолетов.
Да, да….перед закатом короткого полярного дня слеталась куча вертолетов, которые должны сесть с 2-х минутным интервалом между собой строго до конца светового дня. Диспетчера посадки Надымского аэропорта работали втроем, когда везде в Союзе их было по одному. Скороговоркой безошибочно выдавая команды (Тина Канделаки в сравнении с ними - немая) они каким то чудом умудрялись посадить около 30 бортов за 20 минут. Да с нарушениями, но газ/нефть оправдывали все..
И вот в тот год, по осени моему экипажу выпала «честь» транспортировать первый жилой вагончик на вновь осваиваемое Харасавейское месторождение. По тому маршруту мы летали уже много, но сначала там были короткие геологоразведочные партии, которые обходились минимумом (палатка+водка+костер).
Перелетаем под загрузку в г.Лабытнанги. Там кончается железная дорога и оттуда всеми возможными видами транспорта, груз далее распространялся по Северу.
Вертолет Ми-8 на внешней подвеске может взять груз в три тонны. Наш вагончик по заявлению грузоотправителя столько и весил. Почему экспедитор выбрал Ми-8? Хз, может решил , что и так сойдет, Ми-26 тогда были редкостью их по моему вообще на тот год штуки четыре всего было, Ми-6 малочисленны и нарасхват…
Командир предупредил меня, что рейс ответственный, образцово-показательный, рискованный и т.д…Топливо было рассчитано до грамма ( больше возьмешь топлива = меньше груза). Маршрут строго по прямой. Все на нервах. Подлетаем к вагончику. Блин.. Еще и телевидение снимает. Бортмеханик дает команду на подцепку груза. Цепляем. Контрольное висение с грузом. Мать моя!!! А мы его и от земли оторвать не можем. Догадываемся, что вагончик просто прилип к глине. Дело то по осени. Начинаем раскачивать…Чмок ..оторвали один край..другой..Ну ка, а щас..Отрываем полностью от земли, двигатели взлетный режим, а обороты винта падают, 90-89-88 %...Бля…Ну нет, полярные летчики не сдаются.
Не буду Вас мучить. Есть на Ми-8 одна запретная хитрость, основанная на том что обороты винта реагируют моментально, а обороты двигателя с приемистостью секунд 5.
Взлет был ужасен… С многочисленными ударами вагончика об землю, с преодолением ЛЭП за пределами площадки ( я тогда первый раз увидел в кабине Ми-8 полностью небо, кабина сферическая и обычно половину картины занимает земля… так мы его задрали).
Думая, что самое страшное позади выбрались по-над р.Обь. Надо лететь в горы Полярного Урала, а мы не можем высоты набрать, барражируем над рекой как «Юнкерс» над Прагой. Кое как поизрасходовав керосина набрали 1500 метров и вперед с матами. Через 45 минут над точкой. По технологии перед посадкой делается контрольный проход над площадкой, мало ли там дерьма какого накидали...
Я видел, как заслышав вертолет, из палаток повыбегали комсомольцы-геологи и радостно, кто бегом, кто на вездеходе побежали/поехали к вертолетной площадке, расположенной рядом на срезанной макушке маленькой сопки.
Какой контрольный проход?!!!! Только сбросив газ, мы сразу почуяли, что высоты нам снова не набрать…
Далее команды бортмеханика:
- Высота 200, обороты 90
- высота 150 обороты 88
- высота 100 обороты 87. Уходим?
- высота 50….Бросай Борисыч!!!! Бросааааай!
С высоты 45 метров вертолет Ми-8 произвел бомбометание вагончиком.
………………………………………………………………………………………
Вы когда нибудь получали пинок силой в 5000 кг?
Я получил. Аварийный сброс груза помог в этом. Получив в долю секунды дополнительные 5 тонн тяги, мы в мгновение ока вознеслись куда то в ближний космос. Так вот ты какая голубая планета…Вон Америка с еще молодым Б.Гейтсом, вон Кения где еще бегает Б.Обама за жирафами, а вон и Москва с министром гражданской авиации Бугаевым, который грозит лишить нас свидетельства пилота….
……………………………………………………………………………………………….
Падая вагончик намотал на себя тросы и оставил просеку и распугал всех геологов. Тросы казенное имущество, если бы не они, мы и садиться бы не стали, топлива уже не было. Сели, полпачки сигарет за три минуты. Подошли к вагончику…Педерасты!!!! Отправитель не мудруя лукаво решил, а почему большая железная птица повезет вагончик пустым. И набил туда чугунных печек буржуек, годовой запас дров и тушенки и пр.
На обратном пути все молчали. Горела лампа об аварийном остатке топлива, бортмеханик яростно рвал ленту из «черного ящика». Мы думали о мести….
……………………………………………………………………………………………………
Не спрашивайте меня, откуда у меня в 22 года появились седые волосы и где я их потом потерял….
И это первый из рассказов о Маугли….
|
|
6714
Он свернул шею конвоиру и прошел пешком больше тысячи километров по немецким тылам: как советский генерал дважды сбегал из плена и вернулся на фронт
Двадцать второе июня 1941 года генерал-майор Александр Бондовский встретил в своем кабинете. На часах было четыре утра, когда за окном начали рваться первые бомбы. Только что закончилось совещание по снабжению, все разошлись спать, и тут началось такое, что сон отменился сразу на несколько лет вперед. Его 85-я стрелковая дивизия стояла под Гродно, в двух шагах от границы. Бондовский успел вывести людей из лагеря до того, как немецкая авиация накрыла пустые палатки. Но это было только начало. Впереди его ждали два плена, два дерзких побега и больше тысячи километров пешком по вражеской земле.
В тот же день к нему привели сбитого немецкого летчика. Зенитчики сбили его после того, как наш истребитель протаранил вражеский самолет. Пленный вел себя нагло, не отвечал на вопросы, а сам спрашивал, скоро ли падет Минск. При обыске под его форменным кителем нашли гражданскую одежду. Оказалось, что если бы его подбили, он планировал затеряться среди местных жителей и продолжать разведку. Но куда больше генерала поразила история советского пилота, который пошел на таран. Бондовский разыскал его в медсанбате. Тот рассказал, что в полку дежурили всего два летчика — остальные уехали в театр в Минск. Эти двое взлетели без приказа. Старший политрук сбил два или три бомбардировщика, но его самолет подожгли. Раненый, он сел, пересел в другую машину и снова взлетел. Сбил еще один самолет, его опять подбили, он опять сел, пересел в третий истребитель и дрался, пока не кончились патроны. Тогда он ударил врага винтом. Выжил. Врачи насчитали у него больше десяти ранений.
Двадцать четвертого июня пришел приказ наступать на Гродно. Генерал понимал, что сил нет, но приказ есть приказ. Дивизия двинулась двумя колоннами. И тут начался ад. Девять с половиной часов подряд немецкие самолеты сменяли друг друга. Одна девятка бомбит, уходит, на ее место заходит вторая и штурмует с бреющего полета. И так без остановки с утра до темноты. Колонны были прижаты к земле, потери в орудиях, машинах и лошадях были чудовищными. Наутро бойцы тащили пушки на себе — лошадей перебили. Еда кончилась, патроны собирали у убитых. Несмотря на это, один из полков все-таки захватил старое стрельбище и редуты Гродненской крепости. Но потом пришел приказ отходить. Дивизия попала в котел.
Из окружения прорывались двумя группами. Одной повезло — она вышла к своим через три недели. Второй командовал сам Бондовский. Двадцать первого июля его группу накрыли у деревни Миляевка. Генерал назвался рядовым, чтобы остаться с бойцами. Их погнали в колонне на запад. На четвертый или пятый день, когда колонна проходила мимо деревни Дубенка, Бондовский переглянулся с товарищами, и они бросились на конвоиров. Убили троих и убежали в лес.
До своих он добирался полтора месяца. Питался тем, что давали крестьяне. Шестнадцатого сентября 1941 года вышел к линии фронта. Свобода продлилась чуть больше месяца. Двадцать первого октября при попытке переправиться через реку Десну он снова попал в плен. На этот раз судьба дала ему ровно сутки. Пленных загнали на ночлег в сарай. Генерал дождался момента, напал на охранника и свернул ему шею голыми руками. Вырвался один.
Дальше были два месяца одиночного пути через Новгород-Северский, Глухов, Рыльск и Курск. Зима наступала на пятки. Двадцать четвертого декабря у деревни Крюково он пересек линию фронта и вышел к своим бойцам. Если сложить весь пройденный путь от белорусской Дубенки до курского Крюкова, получится больше тысячи километров. Пять месяцев скитаний. Два плена. Два побега. Он единственный советский генерал, который смог провернуть такое.
Дома его встретили не с распростертыми объятиями. Четыре месяца контрразведчики проверяли, чем он занимался в плену и почему так долго блуждал по тылам. Обвинений не предъявили, но на фронт не пустили — отправили преподавать на курсы. Бондовский писал рапорт за рапортом, просился обратно в строй. Только в конце 1943 года его назначили заместителем командира корпуса, а потом дали дивизию. Воевал он успешно, но недолго. Двадцать третьего февраля 1944 года при форсировании Днепра попал под артиллерийский обстрел. Врачи ампутировали ему правую ногу. После госпиталя он снова преподавал, потом заведовал военной кафедрой в Полтаве. Уволился в запас в 1947 году. Умер в 1970 году в Иванове. На его кителе три ордена Красной Звезды, два ордена Красного Знамени, орден Ленина и именное оружие. В Гродно есть улица его имени и памятник бойцам его дивизии, которые стояли насмерть в июне 1941 года.
|
|
6718
Колхозники в позднем СССР очень любили учащихся, особенно студентов . Любили братской любовью «халявщиков и непартнеров».
Чтобы спасти студентов от психического и физического истощения, добрые сельские волшебники с болью и слезами отказывались брать в свои намозоленными гранеными стаканами руки различные вилы-лопаты, чтобы дать возможность бледным студеозам укрепить свое пошатнувшееся здоровье с помощью простых, но очень эффективных физических и, если получится, то и духовных практик, дабы слиться в экстазе с матушкой-землей-кормилицей в борьбе с ежегодной российской напастью — урожаем.
В один из таких не очень солнечных сентябрьских дней 1990 года эта «счастье» докатилось и до нашего техникума.
Но счастье нужно заслужить, выстрадать, поэтому нашими кормчими-руководителями путем сложных логистических схем выбирался по возможности максимально удаленный колхоз в области. Нам достался где -то под Кемерово. Это более 300 километров в одну сторону, туда обратно — более 600. Сложно понять тогдашнюю логику — вокруг Новокузнецка тоже было полно колхозов, но почему то не один из них не подходил для наших трудовых подвигов. Но Родину не смущали никакие расходы — по приблизительным прикидкам, чтобы «отбить» потраченный бензин и аренду автобуса, нам нужно было собирать трюфеля или на худой конец какие -нибудь манго-авокадо.
Но нас повезли почему-то копать картошку.
С каждым проеханным километром в нас крепло желание помочь друзьям-колхозникам в их борьбе с урожаем — так и представлялось, как они, без сна, без отдыха в поте лица с утра до ночи работают на благо нашей необъятной Родины, чтобы накормить ее сынов-белоручек.
Несколько офигевшие после почти 4х часовой поездки, мы в итоге прибыли на заветное «Поле Чудес», где увидели уходящие в дальнюю даль бескрайние поля картофеля, с которых нужно было собрать то, что навыковыривал из матушки- земли трактор-картофелекопалка.
А если конкретнее— нужно было разбиться на мини-бригады по 4 человека, выбрать себе вспаханный рядок шириной около 2х метров, с которого далее собирать и утаскивать ведрами картошку к машинам, где засыпать ее в мешки.
Озвученный бригадный план — «отсюда и до конца ряда», который заканчивался где-то на горизонте, там где поле упиралось наконец в березовую рощу, нас мягко говоря не порадовал — по примерным прикидкам, раньше чем к вечеру мы до туда не доберемся.
В качестве последнего штриха к этому «театру абсурда» недалеко от нас живописно расположилась группа местных колхозников, судя по всему, начавших уже с утра праздновать наш приезд с видом помещиков, которым наконец доставили свежих батраков-крепостных.
Горя праведным гневом, я пошел к ним восстанавливать справедливость, пытаясь разобраться, с фига ли мы должны переться черти знает куда (а по поздневечернему возвращению еще и самостоятельно учить пропущенные темы), чтобы работать за эту группу «болельщиков в полосатых фуфайках», которые почему то нихрена не делали (и судя по всему, и дальше не собирались) в разгар их трудового (к тому же оплаченного) рабочего дня - может они вместе с нами картошку собирать будут, всяко быстрее будет.
Колхозники меня встретили стойким перегаром и лекциями о взаимопомощи и взаимовыручке.
Мой вопрос, хорошо ли они готовятся к теоретической механике, основам электротехники и др. предметам, как идет изучение законов Кирхгофа и буравчика - ибо в качестве взаимопомощи мы ждем их зимой помогать нам сдавать сессию, был воспринят, мягко скажем, без энтузиазма. Мне наглядно продемонстрировали принцип действия того самого правила буравчика на примере бутылки какого-то «шмурдяка», после чего высказали всё, что думают об «шибко умных, у которых молоко на губах не обсохло» ну и много чего другого непечатного из серии «Работайте, негры - студенты, солнце еще высоко».
Хорошо, раз так, мы приняли вызов.
Наша дружная и слаженная команда быстро поняла суть лидерства — нужно просто совсем на немного постоянно опережать других.
Это выглядело так: впереди бежал самый быстрый — Леха и разбрасывал по соседним рядам картошку, далее бежали мы с Андрюхой с серьезно-сосредоточенным лицами, делая вид, что закидываем картошку в ведра - стуча об его дно самой мощной картофелиной, издавая тем самым оглушительный грохот, который явно за нас сам говорил, что мы передовики и молодцы. Далее, завершающим, прыгал самый массивный — Вадик, прыгал он не просто так, а метко втаптывая не замеченные предыдущими «сборщиками» клубни.
Когда все-таки набиралось ведро, я гордо-демонстративно, чтобы все заметили и прониклись, относил его и медленно и торжественно пересыпал в мешок.
Так мы стали передовиками и совершили в кратчайшие сроки героический трудовой подвиг — выполнили план, добежав до заветного окончания ряда, после чего злорадно показывали факи колхозникам, которым правда, уже было не особо до нас — ибо празднование «дня урожая» у них продолжалось и, судя по всему, не собиралось заканчиваться — я так понимаю, в этом и была основная причина необходимости помощи им со стороны студентов.
|
|
6719
«Хронический бабник
» и закоренелый холостяк, которым гордились индейцы »: судьба Гойко Митича — серба, ставшего легендарным индейцем
Для многих советских зрителей лицо благородного индейца с экрана было лицом Гойко Митича. Чингачгук, Зоркий Сокол, Оцеола — его герои учили справедливости, смелости и единству с природой. Многие мастерили луки, строили вигвамы и всей душой ненавидели «подлых бледнолицых». И лишь потом выяснилось: кумир — не индеец, а серб, спортсмен и каскадер, который всю жизнь пытался сбежать от этого образа. Но так и не смог — потому что стал легендой. Давайте узнаем о судьбе Гойко Митича...
Гойко Митич родился 13 июня 1940 года в сербском Лесковаце. Когда фашисты оккупировали Югославию, его отец ушел в партизаны, а маленького Гойко мама увезла в глухую горную деревню.
«Я не был испорчен цивилизацией, — вспоминает актер. — Лазил по деревьям, с шести лет скакал на лошади без седла. Воспитывали меня бабушка, мама и природа».
Он подавал надежды в спорте (даже входил в сборную Югославии по гребле), учил русский и немецкий и планировал стать тренером. Но судьба распорядилась иначе.
В институт физкультуры пришли представители кинематографа искать каскадеров для фильма «Ланселот и Гвиневра». Атлетичного Митича заметил сам Корнел Уайлд: «Ты похож на меня. Будешь моим дублером?»
Так Гойко выполнил свой первый рискованный трюк: падение с лошади в полном рыцарском доспехе под копыта сотен всадников.
Позже его пригласили в вестерны по романам Карла Мая об индейце Виннету. Митича густо красили морилкой, надевали парик — и получался идеальный «краснокожий». Он считал это веселым подработком, пока в 1965 году на него не положили глаз режиссеры с киностудии ДЕФА (ГДР).
Они задумали снять свой вестерн — «Сыновья Большой Медведицы» — и искали главного героя.
Звонок, который перевернул жизнь, застал Гойко в дверях — он собирался на лыжную прогулку. Неохотно согласившись приехать, он услышал вопрос: «Умеешь скакать на лошади?» — «Могу прямо сейчас показать» — ответил Митич на хорошем немецком.
«О, он и язык знает!» — обрадовались режиссеры. Так он получил главную роль.
Фильм стал сенсацией: его посмотрели 10 миллионов из 17-миллионного населения ГДР. А последовавшие «Чингачгук — Большой Змей» и «След Сокола» запустили в СССР настоящую «индейцеманию».
Мальчишки разрисовывали лица гуашью, а девчонки вздыхали по мускулистому, молчаливому герою с голосом Владимира Дружникова.
Митич переехал в ГДР и сыграл вождей в 12 фильмах ДЕФА. Он так проникся судьбой индейцев, что даже участвовал в написании сценариев. Но в какой-то момент ему захотелось все закончить.
Он даже попросил убить своего героя. Просьбу выполнили, но после шквала гневных писем от зрителей персонажа пришлось «воскресить».
Актер пытался доказать, что он разноплановый: играл Спартака, Робина Гуда, советского разведчика, снимался в фантастике и даже был Дедом Морозом. Но шлейф «главного индейца» тянулся за ним неотступно.
Ирония судьбы: в Америке его приняли как своего. В одной из резерваций шаман провел над ним ритуал и дал имя Волк.
«Ты подарил мне гордость за мой народ. Ты — наш герой!» — сказал старый индеец.
С таким обаянием и славой романы были неизбежны. Митич откровенно называл себя «хроническим бабником». Самые известные его увлечения — Барбара Брыльска (партнерша по «Зоркому Соколу») и немецкая актриса Рената Блюме (впоследствии вышедшая замуж за Дина Рида).
У актера есть дочь Натали (1992 г.р.) от романа с итальянкой. Но семья, по его словам, — не его путь:
«Я всё время много работал. Жена, семья — это не мой путь, но я ни о чем не жалею».
Сейчас 85-летний Митич живет в Берлине с подругой, чье имя держит в тайне, с улыбкой отмечая: «В моем вигваме тепло».
Несмотря на возраст, Митич в отличной форме. Он называет себя «молодым стариком»: плавает в реке круглый год, гребет на каяке, ездит на велосипеде и ныряет в прорубь.
«Груза прожитых лет я не чувствую. Возраст воспринимаю спокойно — в каждом есть свои прелести. Надо жить в гармонии с собой, без злости. И от каждого дня получать добрые эмоции» — говорит он.
И добавляет, что еще не поставил точку в карьере: «Планы сняться в хорошем кино были и есть. Поживем — увидим».
|
|
6722
Рiдна Ненька -Украина!
Ненавидишь явно сына.
Потому, что этот сын
настоящий в жизни свин!
Он Бандеру почитает.
Патриотов знать не знает!
Зеля его в армию забреет.
Он на фронте быстро околеет!
Не на что подонок не годится.
В пушечное мясо превратится!
И чем больше он Бандеру почитает,
тем быстрее жизнь - поганку потеряет.
А пока такие не проснутся ,
драться за свободу не возьмутся,
обормотам может сделать втык,
только наш родной российский штык!
Снова будет нас обнять готов
Киев –мать российских городов!
Заживёт душевная большая травма,
станет вновь родной Одесса-мама!
|
|
6723
Зарисовка 1. На излёте совка наш универсам очистили от стеллажей и разделили на несколько торговых точек, расположенных по периметру, в каждой из которых что-то продавалось, когда завозили. Надо было стоять в отдельной очереди в каждую точку. Я, например, стою за сахаром, моя сестра (ей было лет 8-10) - за маслом, мама еще за чем-то. Душный универсам забит внутри плотной толпой людей, играющих в «змейку», только там несколько змеек на одном поле. Моя сестра падает в обморок после 3-4 часов «стояния». Мобильников тогда не было. Мама в другой очереди не сразу поняла, что это её дочери стало плохо.
Зарисовка 2. В одной из трехкомнатных квартир первого этажа многоэтажного многоквартирного дома сделали хлебный магазин. Там можно было почти всегда купить хлеб (В обычных официальных магазинах купить хлеб было можно не всегда). Но надо было постоять в очереди. От 10 минут - до часа. Хлеб загружали с газона в окно одной из комнат, а в двух других комнатах шла торговля. Жильцы верхних этажей протискивались через очередь, выходившую на улицу, чтобы попасть домой. Запах во дворе был прекрасный, как у хлебозавода.
За бензином тогда тоже наверняка стояли, но у моих родителей не было шансов купить машину, мы с трудом выживали. Правда, у папы был мопед, который он перманентно ремонтировал и изредка обкатывал.
Морали вообще никакой нет. Чистая ностальгия по детству и по прекрасной жизни в СССР.
|
|
6724
Из интервью с бывшим футбольным вратарём "Ростсельмаша", "Жемчужины", московского «Динамо» Геннадием Тумиловичем, который известен как харизматичный вратарь 90-х с буйным нравом.
— Финал ЧМ-2006 по футболу Франция — Италия запомнился ударом-бычком Зинедина Зидана Марко Матерацци за оскорбление. Как оцениваете поступок Зидана и как поступили бы на его месте?
— В футболе таких ситуаций - миллион! С высоты прожитых лет можно сказать по-умному: ну, дождись ты финального свистка, засади ему в подтрибунке, оторви голову или сломай ноги — если прозвучали такие оскорбительные фразы.
Если вспомнить свою практику, то я очень красиво втащил с локтя швейцарскому нападающему Шапюиза после игры в тоннеле стадиона «Динамо». Мне кажется, стадион и строили с таким расчётом, чтобы при необходимости перебить там целую команду, и чтобы этого никто не заметил. Швейцарца я отоварил так, что он надолго запомнил! Его потом под руки вели в раздевалку. Но всё по делу — он в игре два раза в меня вкатился. Прямо в надкостницу, гад!
— А за что вы дали поджопник Антонио Конте?
— Это был не поджопник. Я ему с колена в спину зарядил — видео есть. Человек перед этим красиво упал, выпрашивая пенальти. Не люблю я эти итальянские дела, как начнут плакать! Но я же не Зидан — посмотрел сначала на бокового судью, потом на главного, те не видят, и только потом въехал. Эмоции взыграли, как их сдержать?
— А что за история с осликом? Какого он был роста?
— Это когда в Сочи я на нём на футбольную базу ехал? Ну, такой, средних размеров, невысокий, мои ноги доставали до асфальта. Так что я помогал ему идти. Играл я тогда в сочинской «Жемчужине» и где-то накосячил. Тренер Байдачный собрался меня увольнять. Я психанул и поехал с базы в город, там с горя пива немножко пригубил и пошёл домой. Через час звонок. Капитан команды говорит: «Гена, мы с тренером поговорили, всё нормально. Мы за тебя поручились. Приезжай на базу». Я ещё пивка малёха добавил, потом вышел в город. Тогда в Сочи можно было сфотографироваться с различными обезьянками, попугаями, осликами... Вижу - тётя с ослом. Я её спрашиваю: «За сто долларов меня на базу завезёте?» Она согласилась. Сел я на ослика, за уши взялся — еду на базу. По тротуару. Вдруг поворачиваю голову вправо, смотрю на дорогу, а мимо проезжает наш клубный автобус с тренером и игроками. Парни в автобусе меня увидели и просто угорают, катаются по салону. Я им важно так кивнул - на базу еду. В общем, автобус приехал на базу, все ждут меня. А я на осле приезжаю - все полегли. Потом, конечно, простили меня за всё...
|
|
6725
А много ли их, хороших людей? (Попытка оценки)
Часто говорят, что хороших людей мало. Не менее часто говорят, что хороших людей много, просто они незаметны на фоне плохих с их яркими самовыражениями. Но квантификация этого дела мне не встречалась. А ведь её легко осуществить, правда, весьма приблизительно. Оговорим условия задачки.
1) Примем, что хорошие – это те, кто делает хорошие, добрые дела (помыслы и речи здесь учитывать не будем). Наиболее объективно дела эти проявляются там, где совершаются заведомо без расчета на обратную положительную связь, иными словами – на какую-либо выгодную ответку. В самом чистом виде это проявляется в кормлении бездомных животных. Опять же, отринем тех, кто спорадически с похмелья или от нежелания дойти до помойки оставляет в подвальных продухах тухлятину, острые рыбьи кости, сухие макароны и засохшие обглоданные беляши. Я не про помои, а про еду, пригодную для несчастной уличной живности.
2) Как модель возьмём хотя бы мой микрорайон, т.к. здесь я ориентируюсь в количественных показателях.
3) Сразу оговорюсь также, что для примера мы ограничимся только котейками. Голуби слишком легко меняют дислокацию, а собак бездомных в округе просто нет - их уже давно и полностью истребили вчерашние святые землепашцы, сеятели и хранители, в изобилии наводнившие наш микрорайон вперемешку с дарагымы гастамы слющай да. Но котейки недобитые пока ещё встречаются... живут, правда недолго, сеятели и хранители их тоже травят ядами, спускают на них своих собак, психически безнадёжно исковерканных такими хозяевами, давят своими быдловозами и т.д. Но притом они же и постоянно выбрасывают на улицу всё новых, чем-то им не потрафивших несчастных, так что полностью коты у нас пока ещё не исчезли.
Итак, мы готовы к экспресс-оценке. Ну, что же, займёмся нехитрыми подсчётами.
1) В нашем микрорайоне 18 домов, в каждом из них в среднем около 200 человек. Итого около 3600 чел.
2) В нашем же микрорайоне есть ровно 5 (пять) человек, которые регулярно, в снег, дождь, мороз, жару и т.д. кормят котов и голубей. Всех этих кормильцев я знаю наперечёт: доходящие бабули-ленинградки, каким-то образом выделяющие на это средства из своей нищенской пенсии и мягко, но твёрдо отказывающиеся от моей навязчиво предлагаемой финансовой помощи. Все остальные, кроме них, смотрят на (точнее, сквозь) маленьких уличных мучеников равнодушно, или же с брезгливостью, или, что наиболее распространено, со злобой (топчут поилки, кормушки, как уже упомянул – кладут им в еду яд, умышленно размазывают несчастных по асфальту своими боготворимыми быдломобилями, заменяющими им бессмертную душу, натравливают на них своих злобных и неадекватных собак и детей т.д.).
3) Итого получаем искомую долю: 5/3600=0,14% населения. Вот те и ответ.
|
|
6727
[B]Констанца, 1946–1947[/b]
[i]Рассказ Лиды[/I]
Меня зовут Лида. Мне шесть лет. Мы приехали в Румынию в августе 1946 года. Папа — Павел Петрович — служит здесь интендантом Советской Армии. Мама — Анна Николаевна — поехала с ним. И я, конечно, тоже.
Поселились мы в городе Констанца. На бульваре Регины Марии (Королевы Марии). Дом был большой, старый, принадлежал одному зажиточному румыну. У него был ресторанчик, а ещё он сдавал квартиры – несколько двухэтажных домов в глубине двора. Наша квартира находилась на втором этаже. Ресторан стоял на проспекте Регины Марии, второй дом от перекрёстка с второстепенной улицей.
Сначала я не знала, что мы в чужой стране. Для меня это был просто новый город. Тёплый, южный, с широкими улицами и зелёной травой, которая не желтела даже зимой. Один раз выпал снег — он лёг на газон и быстро растаял. Больше я снега не видела за всю зиму.
[u]Уклончивый ответ[/u]
Однажды мы с папой и мамой пошли в порт. Там стояли наши военные катера. Я тогда ещё не знала, что это такое — просто большие корабли с красными звёздами. Мы подошли к одному из них. На палубе колол дрова юнга — парень лет шестнадцати, наверное.
Папа окликнул его:
— Здравия желаю! Ну что, как дела? Куда направляетесь?
Юнга ответил не по уставу, но как надо. Он поприветствовал папу, а на вопрос о планах ответил уклончиво: «А кто его знает? Куда капитан прикажет, туда и пойдём...». Папа не стал допытываться. Он был военным и понимал, что матросы и солдаты не должны говорить о маршрутах даже своим, даже если спрашивает офицер, хоть и "сухопутный".
Мы пошли дальше. Я запомнила запах моря и дерева, которое кололи на дрова. И ещё — как важно военному не говорить лишнего.
[u]Баня[/u]
Несколько раз мама брала меня с собой в баню. Это было необычное место. Раздевалка находилась на втором этаже. Там было очень чисто — на полу лежала мягкая ковровая дорожка, а стены были украшены зеркалами до потолка.
Лестница, ведущая вниз, была светлой и гладкой — мама сказала, что она мраморная. Лестницу тоже покрывала ковровая дорожка. На первом этаже была сама помывочная — кафель, душевые, скамейки. За отдельную плату можно было принять ванну, но мама не стала заказывать — мы просто помылись под душем.
Я потом, уже взрослой, вспоминала эту баню как что-то почти сказочное. Советские бани были попроще, без ковров и мрамора. Но они были свои, родные. А здесь было чужое, но очень красивое.
[U]Как я ходила в штаб[/u]
Мама как-то отправила меня в штаб к отцу — передать обед. Она вывела меня на улицу Королевы Марии и сказала:
— Иди всё прямо-прямо. Придёшь в штаб.
Я знала дорогу. Мы уже бывали там раньше. И я пошла. Прошла километр, наверное, может, чуть больше. Передала корзинку с едой, и вернулась.
Тогда мне это казалось простым делом. А через много лет я поняла, что мама рисковала — отправить шестилетнюю девочку одну по чужому иностранному городу. Но тогда люди были другими. Или просто не думали об опасностях – война же закончилась...
[u]Рынок и румынские слова[/u]
Мама часто ходила на рынок. Иногда она брала меня с собой. Несколько раз мы ходили туда с девушкой, которая работала в ресторане у хозяина и свободно говорила по русски. Видимо, её родители приехали сюда из Бессарабии ещё до революции.
Мы переходили широкий проспект Короля — бульвар, где ездили машины. Светофоров и регулировщиков тогда не было. Мы останавливались на краю, ждали, когда машин станет меньше, и бежали. Проспект был метров пятьдесят, не меньше.
Позже я узнала, что это был проспект Кароля 1 (ударение на первый слог). Но мы не знали подробностей и называли его, как слышали.
Я запомнила несколько румынских слов:
Лаптэ — молоко.
Пынэ — хлеб.
Буна зия — добрый день.
Ла реведерэ — до свидания.
Мулцумэск — спасибо.
Шти романэшти – по румынски говорите?
Нищие часто просили хлеба. И я слышала это слово — «пынэ» — снова и снова. А уличные торговцы кричали, предлагая свой товар. Я запомнила это как «Акуджи!». Папа потом объяснил мне, что это просто рыночные выкрики — «Кому молока?», «Кому того-то?».
[u]Соседская драка[/u]
В соседнем доме жил один служащий — не военный, но в красивой форме. Однажды к нему пришёл знакомый. Они выпили, повздорили и вышли на улицу выяснять отношения. Дрались они не кулаками, а пощёчинами. Я смотрела из окна вместе с родителями.
Папа посмеялся:
— Наши бы тут устроили… А эти – как барышни.
А оказалось, что в Румынии были такие законы: если бьёшь открытой ладонью — статья легче. Если кулаком — хуже. И тот приятель был из полиции. Вот почему они дрались так «интеллигентно».
[u]Рождество[/u]
На Рождество или Новый год — я уже не помню точно — хозяева принесли нам традиционное румынское блюдо. Свинину, запечённую с черносливом. Хозяева были православные, как и мы, но церковный календарь у них был григорианский, так что религиозные праздники не совпадали. Я запомнила это — что у них всё смещено, не как у нас.
[u]Бунт[/u]
В ноябре 1946 года в Румынии прошли выборы. Победили коммунисты. Но часть населения была недовольна — они считали, что большевики подтасовали результаты. И они устроили бунт.
Напали и на воинские части. Погиб наш часовой.
Тогда семьям советских офицеров приказали сидеть по домам и не выходить на улицу.
И в тот день я увидела папу на белом коне.
Он прискакал домой среди бела дня, при оружии. Проведать нас, убедиться, что мы живы. Предупредить — за забор не выходить.
Он поговорил с мамой, посмотрел на меня, кивнул, а потом ускакал обратно.
Я запомнила этот образ на всю жизнь. Папа на белом коне. В военной форме. Серьёзный.
[u]Трамвайные рельсы[/u]
Я тогда не знала, но уже потом, когда выросла, папа рассказал мне, что трамвайные рельсы в Констанце — одесские. Румынские фашисты, отступая из Одессы, забрали их с собой и перевезли сюда. Я помню, как ходили трамваи по этим рельсам, и не знала, что они с советской земли.
Кстати, в Констанце следов войны почти не было.
[u]Возвращение[/u]
В марте 1947 года папина служба в Румынии закончилась. Мы вернулись в Магнитогорск.
Мне было шесть с половиной лет. Я увезла с собой несколько румынских слов, образ папы на белом коне, вкус рождественского угощения и память о чужом южном городе, где трамваи ходят по одесским рельсам.
С тех пор прошло восемьдесят лет. Но я помню почти всё...
|
|
6728
О доверии и прочих ништяках.
- Вы негодяй!
- А кто нынче хорош? Вот сегодня, например, вижу: летит бабочка, головка крошечная, безмозглая, крылышками бяк-бяк, бяк-бяк-бяк… ну дура-дурой! Воробушек тоже... не лучше. Береза - тупица, дуб - осёл, речка - кретинка, облака - идиоты. Лошади - предатели .......
1. Время неумолимо.
Кузя, честно отслужив без малого тридцать лет, ускакал на "Радугу".
https://www.anekdot.ru/id/1411496/
Шум вернулся к отдавшему долги обществу хозяину.
https://www.anekdot.ru/id/1393813/
Что мне оставалось? Пришлось в силу обстоятельств назначить охотничьей лошадью Марьяну. Вороную кобылу "бальзаковского возраста" и приятной наружности.
Неожиданно, но сии перемены оказались мне по душе.
Во-первых, я забросил пагубную привычку периодически вылетать из седла. Поскольку Маруся, в отличии от безрассудных Шума и Кузи, страдала врождённым женским благоразумием. Отчётливо отдупляя, где и когда надо притормозить, дабы не навернуться на крутом повороте и в очередной раз не убить хозяина о сыру землю.
Во-вторых, я перестал комплексовать по поводу размеров полового хуя. Который мои жеребцы время от времени по поводу и без имели привычку вываливать наружу. Настойчиво предлагая всякому встречному-поперечному померяться, желает он того или нет. Явно не догоняя (или догоняя? ), что сим "перфомансом" вгоняют окружающий социум в депрессию, предоставив очередной повод для горьких раздумий о несовершенстве вселенной.
В-третьих..... впрочем, достаточно это уже личное.
2. Несколько дней назад мы с Марусей совершали еженедельный моцион, галопируя по живописным окрестностям Сысерти. Как вдруг в обычных обстоятельствах спокойная и уравновешенная кобыла на полном скаку пошла боком, явно чего-то испугавшись. И, потеряв ориентацию, всей тушей впечатала меня в росшую на обочине лесной тропинки вековую сосну.
Отчётливо затрещали рёбра. Нога, которой я приложился о дерево, была основательно порвана и сильно саднила. Было больно, очень больно..... и обидно.
Вот только этим дело не кончилось. Когда я спрыгнул с седла на землю, ошалевшая от испуга лошадь рванула в даль, а я, не удержавшись на ногах, упал. Однако, имея богатый опыт, повода не бросил и вынужден был тащиться волоком вслед за обезумевшей кобылой, основательно ободрав о рельф тушку и едва не угодив под копыта.
Всё рано или поздно заканчивается. Метров через сто лошадь успокоилась и остановилась. А я, кряхтя и попёрдывая от стресса, поднялся и, насколько мог, вежливо спросил: "Маруся! Это что за......? Такие аттракционы не наш выбор. Я слишком стар для этого дерьма! Объяснись в доступной форме! ".
Может, на этом бы всё и закончилось, но..... эта дура в качестве ответа наступила мне кованным копытом на ногу. В стопе что-то неприятно хрустнуло. Я взвыл и, взбелинившись от боли и ярости, сделал то, чем не горжусь..... достал из-за голенища хлыст и жестоко отпиздил повинную в моих страданиях кобылу.
3. В верховой езде без взаимопонимания добра не жди. Посему, проводя по многу часов в седле, я со временем привык прислушиваться к советам и пожеланиям лошадок, по сути, выучив ещё один "иностранный" язык (знаю в совершенстве собачий и кошачий).
Маруся не была исключением, и я запросто понимал, чего от меня ждут. К примеру: "Гы, гы, гы, ....гы- гы игого-го, гы! ". Означало: "Вова, ну ёшь твою мать! Три часа уже прошло. Пить хочу как лошадь! А ты, собака сутулая, уже мимо четвёртой лужи проезжаешь! Прижмись к обочине, сука! ".
Поэтому, когда мы повернули домой, я понял, что-то неуловимо изменилось, и всё не так, как обычно. Маруся явно затаила и не хочет со мной разговаривать. Но решил, что всё обойдётся, и значения сему не придал.
4. Какая бы х*йня с тобой не происходила, всегда найдется тот, кто так и знал. Кроме тебя, разумеется.
Почему я не принял во внимание, что Маруська, которая обычно с энтузиазмом отзывается на предложение прогуляться, в этот раз инициативы не проявила, и мне впервые пришлось седлать её почти насильно? Поди знай. Все мы время от времени игнорируем явные знаки и не задумываемся над последствиями. Видимо, по этой причине зачастую локальный, комплексный или, если совсем не повезёт, то и всеобъемлющий пи*дец - это логическое завершение критической ситуации.
5. Дел в этот день у меня было запланированно много. Надо было нарезать косулям на зиму веников. Подлатать старые кормушки и сделать пару новых. Откопать спрятанные от дождя запасы поваренной соли и обновить солончаки. Проверить, как прижился озимый овёс и горох для привады кабана и прочее, прочее, прочее. Поэтому я, как добрый хозяин, лошадку расседлал и отпустил пастись, пока не придёт время возвращаться домой.
Спустя несколько часов, когда всё более-менее было сделано и приведено в порядок, а значит, пора было выдвигаться к родному очагу. Я похлопал в ладоши (свистеть так и не научился), подзывая лошадку и..... ничего. Маруся не откликнулась, как обычно бывало, задорным ржанием, что меня несколько обеспокоило. Тогда я забрался на самую высокую берёзу, огляделся и облегчённо выдохнул, убнаружив пропажу в двустах-трёхстах метрах от нашего лагеря.
На дальней станции сойду,-
Трава–по пояс!
И хорошо,с былым наедине,
Бродить в полях,
Ничем,ничем не беспокоясь,
По васильковой,синей тишине.....
Ага, счас! Поверьте на слово, так себе удовольствие идти по пояс в мокрой траве. Однако пришлось, поскольку внезапно "оглохшая" лошадь на мои призывы не реагировала и навстречу к хозяину не спешила.
Дальше - больше. Когда я, чертыхаясь, подошёл к упрямой скотине и попытался накинуть на шею повод, она этого не позволила. А отбежав метров на тридцать, встала и посмотрела осуждающим взглядом типа: "Что за фигня? Ремни какие-то и железки? Ты зачем эту гадость на меня надеть хочешь? Я свободная и независимая лошадь. Отъебись! ".
Следующие полчаса я был занят тем, что ходил по поляне за любимой лошадкой, уговаривая принять неизбежное. На что та никак не соглашалась, игнорируя мои угрозы пустить её, если не подчинится на колбасу. Потом Маруся, судя по всему, решив, что хозяин не отступится, презрительно фыркнула и порысила к просеке, ведущей к дому. Остановилась на краю леса и, посмотрев на меня, сообщила: "Гы, гы, гы, иго-го ....гы-гы иго-го-го гы! ". Что означало: "Я пошла домой. Если хочешь составить компанию, то ничего не имею против. Собирайся уже. День на исходе и время не ждёт. ".
Делать было нечего. Пришлось взвалить седло на плечо и идти за кобылой вслед в надежде, что рано или поздно та одумается, и мы придём к компромиссу.
6. Спустя всего несколько минут я на личном опыте познал принципиальную разницу между в седле и под седлом. И она мне не понравилась.
Всё просто:
Когда ты в седле (во всех смыслах), жизнь прекрасна и упоительна. На лёгком галопе встречный ветерок приятно обдувает лицо, а всякая кровососущая гнусь остаётся далеко позади без шансов настигнуть и присосаться. Комарам, слепням и прочим утыркам остаётся лишь скрежетать в бессильной злобе своими хоботками и жалами, сдувшись в тщетных попытках состязаться в скорости и выносливости - "нас не догонишььььь!!! ".
Совсем иначе ощущаешь реальность, когда ты под седлом. Не очень увесистый поначалу груз (спортивное весит в сборе около семи-восьми килограмм) спустя некоторое время становится неподъёмным. Основательно натирает плечо и заставляет ныть позвоночник, принося "невыносимые" страдания "двуногой лошадке". А если ещё учесть, что на тебе устроила кровавый пир всякая мразота из соседнего болота, то...... "как же я вас всех ненавижу, сволочи!! ".
7. Минул час, когда стало понятно, что конценсуса с Марусей явно не состоится, и я прешёл от уговоров к угрозам. На что вредная кобыла лишь прижала уши и увеличила между нами дистанцию, вероятно, для того, чтобы не слышать упрёков и проклятий.
На этом моё терпение лопнуло окончательно, и я совершил ещё одну фатальную ошибку, перечеркнувшую и так призрачные шансы договориться по хорошему. А именно, поднял с земли здоровенную кедровую шишку и запустил снаряд в Маруськину корму. На что та отреагировала, на мой взгляд, слишком уж эмоционально, возмущённо сообщив: "Игооооогого Гоу иго-го хоум". Что означало в переводе на человеческий язык: "Идите в жопу, а я пошла домой! ". После чего кобыла задрала хвост трубой и втопила за горизонт. В минуту скрывшись из виду и окончательно похоронив мои надежды вернуться домой со щитом, а не на щите.
8. Я в сердцах бросил опостылевшее седло на дорогу и задумался, как быть дальше: "До дома километров 19-20. Если бы не лошадиная амуниция, то вообще не проблема. Бросить сбрую в лесу и идти налегке? Заманчиво, конечно, но придётся возвращаться и потерять на этом несколько часов. Как поступить? ".
Пришлось проявить креатив, оседлав себя на манер лошадки. Для чего я соорудил из подпруг нечто похожее на лямки и надел седло за спину на манер рюкзака. Потом завязал под грудью путалища, предварительно сняв с них стремена, и, попрыгав, убедился, что получилось очень даже ничего. После тяжело вздохнул и бодро порысил к родному очагу.
9. Спустя два часа телефон сообщил, что снова в сети. Я остановился передохнуть и, посмотрев на экран, понял, что, судя по нескольким десяткам пропущенных вызовов от жены, меня явно потеряли. А значит, кобыла добралась до дома без происшествий, и это хорошо. Остаётся лишь сообщить любимой, что со мной всё в порядке.
- Родная, я норм. Ничего страшного не случилось, за исключением небольших разногласий с Марусей. Дело житейское.
- Ты где? Далеко до дома?
- В начале Карандашного Увала. Не раньше, чем через два часа доберусь.
- Чего так долго? Всего семь километров.
- Ты не поверишь, но я основательно подзаебался и скорость уже не та.
- Уже прониклась! Судя по карте, в двух километрах от тебя дорога в...... Поворачивай почти на юго-восток. Азимут 120°. Выйдешь примерно на...... километре, и я тебя подберу.
10. Спустя полчаса меня расседлали и сунули в уставшую руку бутылку холодного пива.
- Понравилось быть лошадкой?
- Не очень.
- А так, в общем, какие остались ощущения?
Я надолго задумался.
- Ты не поверишь. Как от первого венерического заболевания.
- Нихерасе, у тебя ассоциативный ряд. Хотя о чём это я? Пора бы уже привыкнуть. Поделишься?
- Если не усложнять, то это когда знаешь, что чревато последствиями. Но отчего-то уверен, что именно с тобой подобного никогда не произойдёт. Ты ж бля... такой весь особенный. Какая ещё нафиг гонорея в девятнадцать-то лет? Это у них на Западе разврат и разложение. А у нас в СССР секса нет, и намотать на конец нельзя по определению. Вот и с лошадкой..... кто угодно мог попасть под раздачу. Но я? Исключено.
- Когда ты уже повзрослеешь?
- Дык, ....не дождётесь!
P. S. Когда-то давно прочитал, не помню уже у кого. Что перед тем, как кого-то обидеть, возьми лист бумаги и скомкай его... А потом попробуй его разгладить. Не получится. Душа человека подобна этому листу. Если её однажды раздавили, она не будет прежней никогда.
Так по каким же таким причинам лошади и люди предают? Не люблю банальностей и прописных истин, но в этот раз, пожалуй, соглашусь с народной мудростью. Всё заурядно - "Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе". Зачастую это непросто, но по другому, видимо, не бывает.
|
|
6729
Решили иностранцы хоть в чем-то русских уделать. Послали главный козырь - нидерландца. Тот сразу завел песню... - Вот, у нас самая прекрасная и лояльная страна для ЛГБТ! Браки для них разрешены, на работе для них квоты, а какие парады устраиваются! Наш только хмыкнул и рассказал про пенсионную реформу. Возвращается голландец к своим совершенно раздавленный. - Нет, господа, у нас, конечно, и браки, и парады, и квоты, но чтоб большинство в правительстве...
|
|
6730
Ледовое побоище или победа разума над сарпассариллой.
Кухонный наряд… как много в этом звуке..
Военнослужащему Советской Армии совершенно необязательно было изучать картины Босха, что бы вообразить ад. Он и так его зрил воочию.
Нет, ад не жаркий. Не холодный. Он жирный. И склизкий.
Диаволова субстанция, комбижир , пропитывала собой всю солдатскую едальню и 10 метров прилегающей территории к ней. Воробей садился почирикать на козырек столовой и улетал сальным. Скользкие крысы бродили во тьме. Все живое, побывав там, оставляло за собой жирные разводы.
Кухонный наряд вообще из себя представлял куски солидола с слипающимися глазами. И булками.
Передвигающимися с грацией фигуристок.
Итак. В роте я уже заимел репутацию простуженного головой, но, деды, зловеще ухмыляясь, пообещали мне смерть на бачках, раз «по-человечески» я не понимаю.
По-человечески я их понимал. И именно поэтому вел себя, как последняя скотина.
Итак. Меня и несколько духов нарядили в что то невообразимо грязное и рваное, построили, навили нам жути и попросили вернуться живыми. Ибо ждала нас геена .
По приходу на кухню тамошние черти -повара немедля навешали нам тумаков. Под вопли , что б мы летали, шуршали, тявкнуть не смели, ибо нам тогда пизда ваще.
Ярость служителей преисподней сразу показалась мне неискренней. Им трудно было гнобить рабсилу вдолгую: наряд менялся раз в неделю. Жили они отдельно и за пределами столовки власть нечистой силы сходила на нет. Потому необходимо было подавить возможное сопротивление сразу.
Получив вводную на работу пинком в зад от самого Сотоны ( повара Птицына) я метров 5 проскользил до мойки.
-На дикотеку, сука, орал Главбес, брызгая слюной. Сгною на бачках падлу!
-Скользить по лезвию ножа, дрожа от сладости пореза… бормотал я выбирая разбодягу поухватистее.
-Что б навсегда твоя душа привыкла к холоду железа-тут меня одолели сомнения, ибо сердце в грядущем Армагеддоне жаждало крови, а жопа опасалась дизеля.
Нет, я не Гамлет, я другой, вопрос «бить или не бить» для меня не стоял на повестке, но сносить Птице клюв сразу, или все же начать как то исподволь-ясности не было.
Милосердие никогда не было моей сильной стороной.
Стоит мне распустить нюни,и вокруг немедля закручивается спираль лютой хтони.
В итоге я вломил Птице под коленки. Разбодягой. То есть черпаком размером с каску пехотинца на древке от лопаты.
Ху-як!
На жирном плиточном полу птичьи лапки в секунду взлетели на высоту носа и он со всей дури брякнулся тыковкой об косяк. И стек вниз.
-Пиздец-похолодела жопа: я же говорила! Я же , блядь,ГОВОРИЛА!
А? А! Теперь все: тюрьма наш дом!
-Заткнись-отвечало горячее сердце. Из за тебя ногами в жир въехали! Не надо бить по голове, не надо бить по голове-кто это блажил? На,блядь, полюбуйся!
Птица лежал , дыша со всхлипами , и надувая носом кровавые пузыри.
-Надо его куда-то деть: наконец-то вмешался в дискуссию мозг.
-Куда?!
-Ну, не знаю…например, в котел…
Зачем? Почему в котел? На что я надеялся? Что полк примет поварятину за курятину? Отнюдь. Курями нас не кормили, любой бы заподозрил неладное найдя столько мяса в бигусе…
Коллектив поварят застыл «немой сценой» из Ревизора, обнаружив, как их предводителя нечто чумазое тащит за ногу к котлу, а Великий и Ужасный Шеф только еле слышно мычит и вяло конвульсирует.
Ну и кровавый след на полу добавил антуражу…
В такие моменты, когда понимаешь , что тебе пиздец, становишься на редкость сообразительным.
-ААААААААВОТВЫГДЕБЛЯДИ!!!!! завыл я голодным вепрем и бросился в бой.
Бесы ломанулись на выход. Но пара смелых таки скрестила со мной столовые приборы.
Если б Олимпийский комитет мог бы видеть это сражение, то, уверен, фехтование половниками и вилами для мяса на жирном полу в кирзовых сапогах стало бы олимпийским видом спорта. Без всяких проволочек. За зрелищность.
В пылу дуэли мне таки рассадили ухо мастерским терсом, я же, применяя мулине отоварил первого поваренка по кумполу.
Второй обманными финтами путал мне карты, но мне повезло батманом выбить у него вилы.
Ща те, сука, будет туше, но ебучая табуретка попала под ноги и я полетел в угол.
-А вот теперь тебе точно пиздец: прошептал внутренний голос.
Спасение пришло откуда не ждали.
-ЭТО ЧТО ТУТ ЗА ХУЙНЯ?!!! -раздался начальственный рык.
В белых сияющих одеждах над полем битвы возвышался архангелом прапорщик Загоруйко -властелин столовой.
-Это он, он! -завыли поварские бесы, тыча в меня сальными пальцами из-за широкой загоруйкиной спины.
Еретик! Еретик он! Оскорбил нас действием! Изрыгал хулу! И больно дерется! На костер еретика! Он птицу сварить хотел!!!!
Прапор удивился.
-Ты хотел сварить повара?! Зачем?!
-У меня от жареного изжога.
Загоруйко попятился.
Тут в углу ожил Птица, смерью смерть поправ.
Раздался всхлип, повар с трудом поднимался на карачки...
-Хуясе-удивлению моему не было предела. Мысленно я его уже оплакал , а тут нате. Какой живучий. Ну на!
И пернатому прилетело с ноги в торец. Терять мне было уже нечего.
В полной тишине я протопал мимо разинувшего рот главвора, сделал козу рогатую поварятам, те брызнули в проход , и вышел на воздуся.
Сел покурить на лавочку. Мысли текли ленивые и верные.
-Ничего… и на зоне люди живут… в самодеятельность пойду, или хлеборезом устроюсь… нет, лучше библиотекарем.. буду зачарованным зэкам роман тискать. Гамлета им декламировать. Небось, скощуха случится, выйду на свободу с чистой совестью…
А может-на рывок?
Три дня на крыше товарняка, везущего на юг партию дефицитных калош, воровство дынь на Бухарском базаре , переход границы на вырезанных из краденой табуретки копытах, закос под немого дервиша , свершающего хадж в калошах, питание подаяниями, распевное мычание ворованного Корана, впоследствии оказавшегося учебником по гинекологии на арабском , слава хафиза и исцелителя страждущих,излечение хворой дочери вождя наложением рук, свадьба, волосатые ноги жены, усатое монобровое потомство , почет, уважение, слухи о новом Пророке, покорные воинственные племена склоняются перед моим величием, общий вой : «МАХДИ! ВЕДИ НАС НА КОПЕНГАГЕН!» , зарево пожарищ, исламизация всей органики по дороге, и вот я на белой верблюдице в красном тюрбане въезжаю в Кристансборг…
Из сладких грез вырвал голос сослуживца.
-Макс! Имей совесть! Мы там вешаемся, а ты тут хуи пинаешь! Там картохи надо три ванны начистить, иначе спать не пойдем! Хоть тут помоги!
Чистилище представляло из себя помещение, прекрасно подходящее для съемок фильмов ужасов.
Щербатый кафель везде и всюду , и ванны для растворения трупов в кислоте, ясное дело.
В углу громоздилось что то зловещее над кровостоком. По центру пытошной избы на табуретках группа военнопленных кромсала тупыми ножами картошку. Куча на полу вызывала отчаяние.
-А это чего? -я кивнул на угловую мясокрутку.
-Картофелечистка.
-Так какого…
-Она не работает…
-Хм.
Полез позырить. И обнаружил, что провод кем-то заботливо перекушен. Соединил: заработало!
Картоху мы почистили за час. Но.
Меня мучили сомнения. Техника и солдаты срочной службы: понятия антогонистические.
При взаимодействии что-то одно не выдерживает и ломается.
И. Ладно бы картофелечистка гигнется. А , неровен час, солдатик туда башкой полезет? И вообще. Вода, электричество, воин в одном помещении: жди беды.
Беда придет, начнут к ней искать Фамилию Имя и Отчество.
А мне и так пятерик корячится. А тут на выездной сессии суда объявят, что я мало того, что поварей тушу в капусте, но и личный состав изничтожаю при помощи элекричества. И силой трения.
Мне три расстрела ж выпишут в неделю. Срок дадут, больше чем я вешу.
Короче: не ты сломал, не тебе и чинить, бормотал я, вырывая реле с мясом.
-Не жили хорошо, нехуй и начинать! -приговаривал я, ныкая реле в сарае.
Как ни странно, но копыта правосудия проскакали мимо. Прапор здраво рассудил, что не стоит швыряться камнями, живя в хрустальном доме.
Ибо у любого завстоловой наворовано на Сибирь. А то и на Камчатку. Оно ему надо людей с чистыми руками и горячим сердцем кликать. А повар, ну заикаться стал малеха, головенка трясется, пысяться начал. Но! Бигус готовить не разучился? Никак нет! Совершеннейшее несьедобное говно получалось! Стало быть-годен к несению службы!
Птица потом пытался через наших дедов мне отмщение аз воздать, но те не повелись. Даже за жареную картоху каждый день.
Птицына харя их спасла от опрометчивых поступков. А я… я стал Властелином Картофелечистки. Ночью ко мне шли плаксивые ходоки и умоляли запустить им шайтан машину.
За два бачка жареной картошки с тушняком я нес прогресс в массы. Шел, прилаживал реле, мудокрутил чего то с умным видом и -запускал машинерию!
Закончив, брал мзду, реле, и пер все это в роту.
Бачок-дедам, пусть подавятся, бачок-своим.
У ушлого еврея луддизм тоже может стать бизнесом.
|
|
6731
рассказ не мой
***
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Но про палубу сторожевого корабля Северного флота в Писании благоразумно умолчено.
(Апокрифическое флотское предание)
Британский математик Джон Литлвуд, человек, несомненно, выдающегося ума и комфортной академической прописки, однажды вывел закон чудес. Согласно его выкладкам, чудо — это событие особой значимости с вероятностью один на миллион. Литлвуд посчитал время бодрствования человека, количество событий в секунду и пришел к выводу: при таком математическом раскладе чудо должно происходить с каждым из нас примерно раз в месяц. Если брать всю жизнь, утверждал британец, шанс один к миллиону — это сущий пустяк.
Читал я эти выкладки много позже, сидя в теплом кресле, и думал: засунуть бы этого Литлвуда в город Полярный образца тысяча девятьсот девяносто второго года. На пирс, где швартуются сторожевые катера охраны водного района. Там бы его математика дала трещину шириной с Марианскую впадину. Потому что в Полярном чудес не было. Чудом там считалось, если на камбузе давали масло, если командир сходил на берег трезвым и если ветер с Баренцева моря не пытался вырвать твою душу через уши. Вероятность этих событий стремилась к отрицательным величинам.
Но однажды чудо к нам все-таки прислали. Прямо с распределителя ПТК. Чудо было невысокого роста, носило шинель, стоящую колом от фабричной пропитки и мороза, имело оттопыренные уши и откликалось на имя матрос Иван Чудов
Эту историю автор услышал в Полярном от матроса того самого корабля, когда рядом у стенки стоял корпус К-407. Полярный тогда был не город, а форма наказания, выданная Северным флотом под видом места службы: ветер, бетон, ржавчина, мокрая шинель и вечное чувство, что Господь сотворил мир, а потом махнул рукой на Кольский полуостров.
Матрос рассказывал про СКР «Задорный» — большой сторожевой корабль проекта 1135 «Буревестник». Красивая серая дура, ощетинившаяся железом, гордостью и корабельным идиотизмом. В бригаде его, конечно, звали «Задротный» — потому что народ у нас всегда сначала крестит, потом уже читает документы.
И вот на этот корабль однажды прибыл матрос Ваня Чудов.
Ваня был из Харькова. Но говорил на таком чистом русском, что любой московский диктор рядом с ним казался уроженцем дизельного отсека. Говорил ясно, мягко, без понтов и без этой интеллигентской плесени, когда человек не мысль выражает, а пытается доказать, что у него дома есть книжная полка.
Главная беда Вани была не в том, что он был слабый. И не в том, что он был глупый. Он как раз глупым не был. Главная беда Вани заключалась в том, что он был искренний.
А искренний человек на боевом корабле Северного флота — это примерно как белая скатерть в машинном отделении. Вроде бы вещь хорошая, даже праздничная, но совершенно непонятно, зачем она здесь и кто её сейчас первым испачкает.
Ваня почему-то верил, что экипаж — это единая семья. Что старшие товарищи существуют для наставления младших, а не для того, чтобы ночью завязывать им рукава морским узлом и наливать в ботинки холодной воды. Он верил в Устав. Не как проверяющий из штаба, который верит в Устав с целью кого-нибудь трахнуть в мозг, а по-настоящему. Как в Псалтирь. Как в таблицу умножения. Как в маму.
Система такого простить не могла.
Сначала его послали за ведром клиренса. Потом — заточить якорь. Потом — узнать у боцмана, где хранится запасной ватерлиний. Ваня ходил, спрашивал, возвращался и спокойно докладывал, что клиренс, по словам механика, в твёрдом виде не выдаётся, якорь по законам физики точить бессмысленно, а ватерлиния, судя по объяснениям боцмана, проходит не на складе, а по корпусу корабля.
Годки задумались.
Потом началась педагогика попроще. Ночью Ване связали робу, в ботинки налили воды, бушлат перед построением спрятали. Обычный молодой матрос после этого должен был материться шёпотом, чистить гальюн и постигать древнюю флотскую мудрость: «Не высовывайся, и, может быть, тебя не заметят».
Но Ваня Чудов пошёл к командиру БЧ.
Не жаловаться. Нет. Это было бы понятно. Стукачей на флоте не любили, но природа их была ясна. Ваня пошёл выяснять моральную природу конфликта.
— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться. Я хотел бы понять, в каком месте нарушил внутреннюю гармонию коллектива.
Командир БЧ-2, человек с печенью, наполовину состоявшей из «шила», а наполовину из ненависти к штабу бригады, посмотрел на мокрые ботинки Вани, на лужу у порога и понял, что мир снова повернулся к нему неуставной частью.
— Пошёл вон отсюда со своей гармонией, пока я тебя к пушке вместо снаряда не привязал.
Ваня кивнул и ушёл.
Но механизм уже заработал.
Спрятали бушлат — Ваня к старпому: мол, утрата казённого имущества снижает личную боеготовность и бросает тень на корабль. Заставили драить палубу зубной щёткой — Ваня к замполиту: каков воспитательный смысл использования предметов личной гигиены не по назначению и есть ли на это методические рекомендации ГлавПУРа?
Офицеры начали бояться его больше, чем проверки из штаба. Потому что проверка из штаба хотя бы враг понятный: приехал, нагадил в душу, выпил у командира и уехал. А Ваня был стихийным бедствием нравственного характера.
Старослужащие решили, что он крыса. Очень хитрая. Глубоко законспирированная. Возможно, засланная особистом.
И вот однажды в душевой его зажали пятеро. Старшина Сидоренко стоял впереди, намотав ремень с латунной бляхой на кулак.
— Ну что, философская падла, достучался? Сейчас мы тебе гармонию по всем чакрам раскидаем.
Ваня стоял голый, худой, белый, с рёбрами, торчащими как шпангоуты у недостроенного катера.
— Я не стучал, товарищ старшина. Я ни разу не назвал вашей и ничьей фамилий. Я просто хотел понять, в чём моя вина. Если я плохой моряк — научите меня. Если я всё делаю по Уставу — зачем вы ломаете порядок?
И тут Сидоренко завис.
Потому что бить наглого можно. Ленивого можно. Борзого можно. Даже стукача можно — это почти санитарная обработка коллектива.
Но бить человека, который голый стоит у кафельной стены и просит научить его правде, было как-то нехорошо. Даже страшно. Как икону пнуть. Или плюнуть в колодец, из которого потом самому пить.
Сидоренко опустил ремень.
— Иди оденься, убогий.
С этого дня Ваню перестали бить.
Не из гуманизма, конечно. Гуманизм на Северном флоте если и водился, то только в консервированном виде и по большим праздникам. Просто все поняли: Ваня — юродивый. А юродивого трогать нельзя. Море потом взыщет.
Зато вскоре выяснилось, что Ваню можно применять.
Например, против интенданта, мичмана Шкуро, начальника продовольствия. Шкуро воровал так широко, что это уже не вызывало возмущения — только профессиональное уважение. Тушёнка, масло, сгущёнка исчезали в его кладовой, как грешники в аду, а в столовой личный состав ел перловку, от которой даже крысы становились философами.
И тогда к Ване подошли.
— Вань, Родина нам по норме мясо выделяет. А в котле — кости и комбижир вместо пятидесяти грамм сливоченого. Это же подрыв боеготовности. Ты бы сходил к мичману. Только по-человечески. Как ты умеешь.
Через десять минут Ваня стоял у провизионки.
— Товарищ мичман, разрешите обратиться. Я изучил нормы продовольственного довольствия. Скажите, по какой объективной причине калорийность пайка не соответствует условиям службы в Заполярье? Если продуктов нет — мы потерпим. Но если они есть, а личный состав их не получает, то возникает подозрение в должностном преступлении. Я хочу разобраться, чтобы не думать о вас плохо,и не докладываь командованию...
Шкуро, державший в руках сумку с тушёнкой, побледнел так, будто перед ним стоял не матрос, а Страшный Суд с зачитанной книжечкой приказов Министра обороны. Он уже был наслышан о праведном Чудов.
С этого дня масло в каше и на столах появилось.Больше. Ровно настолько, чтобы Ваня больше не приходил.
Но настоящее чудо случилось зимой, перед Новым годом.
«Задорный» стоял у пирса в Полярном. Рядом ошвартовался большой противолодочный корабль — здоровая океанская скотина, экипаж которой смотрел на овээровцев как на дворовых собак при породистых волкодавах.
Ваня вынес мусор. На пирсе курили чужие годки.
— Эй, чучело овээровское! Сюда иди!
Ваня подошёл.
— Упал, отжался пятьдесят раз.
— Товарищ матрос, вы не имеете права отдавать мне такой приказ. Мы в равных званиях и из разных экипажей.
Чужой амбал поперхнулся дымом, схватил Ваню за грудки и швырнул в грязный сугроб у кнехта.
На борту «Задорного» это увидел Сидоренко.
Тот самый Сидоренко.
Он выкинул окурок, побледнел и сказал тихо, почти ласково:
— Э. Стоп, скотины! Это наш придурок.
Через несколько секунд с трапа посыпались люди. С монтировками, ключами, в тапках, в шинелях, кто как был. Бежали молча. Не за честь корабля. Не за устав. Не за социалистическое отечество.
За Ваню.
Потому что своего юродивого чужим бить нельзя. Это уже не дедовщина. Это святотатство.
Драка была страшная. Били молча, по-флотски, без художественной самодеятельности. Бэпэкашники были крупнее, их было больше, но овээровцы дрались с таким остервенением, будто защищали последнюю банку сгущёнки от НАТО.
А Ваня бегал между ними, с рассечённой бровью, и кричал:
— Товарищи, рОдные! Прекратите! Мы же один флот!
За что получил ещё раз локтем, упал, поднялся и снова полез разнимать.
Разогнал всех дежурный по бригаде с патрулём.
Вечером в кубрике пахло йодом, спиртом, мокрой шерстью и великим флотским воспитанием. Сидоренко сидел с заплывшим глазом. Звягинцев молча достал бутылку «шила» и поставил на стол.
— Лечитесь, защитники Отечества.
Ваня сидел в углу кубрика. Губа разбита, глаз заплыл, вид мученический, но не обиженный.
Сидоренко налил, выпил, посмотрел на него одним глазом и сказал:
— Ваня, ты, падла, нас бесишь. Мы тебя не любим. От твоей правильности у нормального человека в голове говно закипает. Но если ещё хоть одна сука с другого борта на тебя криво посмотрит — мы им корабль на металлолом разберём. Понял?
Ваня поднял на него свой светлый, совершенно неуместный на Северном флоте глаз.
— Понял, товарищ старшина первой статьи. Спасибо за доверие. Но смею вас заверить, разбирать их крейсер на металлолом нет никакой оперативной необходимости. Пока вы отвлекали их личный состав несанкционированным физическим контактом, я предпринял меры административного реагирования.
В кубрике повисла тяжелая, недобрая тишина. Сидоренко медленно опустил кружку на стол.
— Какие еще меры, Ваня? — настороженно спросил он.
— Видите ли, — Чудов поправил воротник порванной робы, — в ходе инцидента я обратил внимание, что верхний вахтенный у трапа БПК покинул свой пост, чтобы принять участие в драке. Согласно Уставу гарнизонной и караульной службы, оставление боевого поста недопустимо. Как бдительный матрос, я был обязан обеспечить безопасность судна союзных сил. Я поднялся к ним на борт.
У Сидоренко начал мелко дергаться глаз.
— И? — выдохнул старшина.
— На мостике у них также оказалось пусто, — кротко продолжил Ваня. — На столе лежал раскрытый вахтенный журнал, что является грубейшим нарушением режима секретности. Я изъял его для передачи в особый отдел. Далее, на переборке, без надлежащего присмотра висели ключи. Судя по красным биркам, это ключи от арсенала и сейфа с секретной документацией. Во избежание их попадания в руки диверсантов, я реквизировал их тоже.
Ваня расстегнул свой безразмерный бушлат и аккуратно выложил на стол тяжелый, прошитый суровыми нитками вахтенный журнал крейсера первого ранга и гигантскую связку ключей.
Кубрик перестал дышать.
— Затем, — голос Вани звучал так же ровно и умиротворенно, — спустившись в офицерскую кают-компанию, я обнаружил на столе недопитую бутылку коньяка и закуску. Распитие спиртных напитков на борту боевого корабля категорически запрещено. Я конфисковал коньяк, а чтобы предотвратить дальнейшее разложение дисциплины их командного состава, я счел своим долгом скрутить с переборки их корабельные часы и барометр. Они висели криво.
Рядом с журналом легли массивные медные часы и новенький, сияющий барометр.
— Ну и напоследок, — Ваня виновато потупился. — Уходя с их борта, я обратил внимание, что их Военно-морской флаг на флагштоке закреплен с нарушением морской практики и сильно истрепался на ветру. Я снял его, чтобы постирать и зашить дырки. Вот он.
Чудов достал из-за пазухи огромное, сшитое из тяжелого шелка полотнище кормового флага противолодочного крейсера и аккуратно положил его поверх изъятого арсенала.
В тишине было слышно, как в соседнем отсеке гудит трансформатор. Экипаж БЧ-2 смотрел на стол. Они не просто выиграли драку. Благодаря бюрократическому аутизму одного человека, они только что всухую, без единого выстрела захватили флагманский корабль, лишили его секретности, обезоружили командование и спионерили знамя. Это был акт абсолютного, кристально чистого государственного пиратства.
Дверь кубрика скрипнула. На пороге снова стоял капитан-лейтенант Звягинцев. Он пришел за забытой на столе зажигалкой. Офицер окинул взглядом натюрморт на столе: вахтенный журнал, ключи от арсенала, барометр и скомканное знамя крейсера.
Звягинцев долго молчал. Потом он взял со стола открытую бутылку корабельного спирта. Не наливая в кружку, он сделал три долгих, глубоких глотка прямо из горла. Вытер губы рукавом.
— Сидоренко, — хрипло, но удивительно спокойно сказал командир БЧ-2.
— Я! — подскочил старшина.
— Завтра утром мы не будем сдавать это добро в штаб.
— А что мы будем делать, товарищ капитан-лейтенант?
Звягинцев посмотрел на Ваню с выражением глубочайшего мистического трепета.
— На рассвете, — произнес офицер, — мы отправим Чудова к их командиру в качестве парламентера. Будем требовать контрибуцию сгущенкой и тушенкой. А если они откажутся — Ваня пойдет к ним еще раз и по уставу проверит у них исправность чего-нибудь еще. Выдайте этому флибустьеру чистое белье и двойную пайку. И спрячьте флаг, пока нас всех за измену Родине не расстреляли.
С тех пор БПК стоял у пирса тихо, как мышь под веником, а при виде идущего по пирсу сутулого матроса с глазами спаниеля, океанская элита нервно отворачивалась и спешно проверяла пуговицы на бушлатах. Ибо против лома нет приема, а против лома, завернутого в Корабельный устав, бессилен даже весь Северный флот.
Автор Аркадий Авдей.
|
|
6732
«Что ж, обычные дела— нас с тобою …… !»
Канун юбилейного Дня Независимости… пятница …
Если праздник выпадает на выходные — то, обычно, прибавляют либо пятницу либо понедельник. Закона такого нет — скорее, обычай. Но — не везде и не всем.
Устал я уже в четверг и с неудовольствием воспринял новость — пятница обычный операционный день, уже несколько плановых операций в расписании.
А я уже шашлыки замариновал… тьфу ты, пропасть …в госпитале ведь как? — только зайди, а работа найдётся, к плановым прибавились неотложные — короче, занятой утомительный день.
Ворчу я редко— не моё. Но вот в пятницу я разворчался — почему это мы тут все киснем, тогда как амбулаторная часть нашего медицинского округа закрыта на праздники и большинство сотрудников уже отдыхают…
Ворчал я долго и громко — директор оперблока аж засомневалась — а действительно, может и зря мы тут все, кроме дежурной команды.
Звоним в Human Resources, отдел кадров,
Звонков 7 — и врубается записанное послание на автоответчике.
Точнее, два послания:
Первое — Пятница обычный рабочий день.
Второе — Наш департамент сегодня закрыт по причине праздников.
Баалядь…
Закончил наркозы хорошо за полдень, прогулялся до административной половины госпиталя — ни души, судя по почте —всё заперто со вчера, похоже, они, суки, уже дома, жарят хот-доги и празднуют!
Поехал домой, хлопнул стопку и принялся за шашлыки — уже вторые сутки в маринаде, однако, мясо спасать надо.
Досада потихоньку покидает мою утомлённую разочарованную тушку — водочка отличный транквилизатор, особенно в сочетании с дымком и запахом жареного мяса …
А в голове рефреном вертится:
« Что ж, обычные дела — нас с тобою…»
Ну да бог с ними… зря я нервничал, шашлыки получились отменные!
Michael [email protected]
|
|
6733
Добро пожаловать)
Зовут меня Наташа, как вы уже знаете, а фамилия Боровая (это важно для этой истории, да и скрывать мне особо нечего). Ну и сама история)
Поехали мы несколько лет назад семьями отдыхать в Турцию. Надо сказать, что всегда во всех поездках документы заполняла я. В зарубежных отелях под предлогом того, что я знаю английский, а муж нет, а на Родине – «ну ты все равно всегда все заполняешь» или «ну ты же знаешь как я это все не люблю» (ага, а я просто обожаю: мне бланк какой-нибудь дай – я сразу его заполнять начну). Особенно мне нравилось, когда мне давали договоры, если мы что-то покупали: «Почитай, ты лучше поймешь» (но это уже небольшое лирическое отступление).
И вот мы приехали, подошли с подругой к стойке ресепшен, и заполняем анкеты для заселения. Мужья вальяжно сидят в креслах и обсуждают что-то очень важное) Народу на заселение достаточно, поэтому мы ждем. Мой муж периодически смотрит на меня и говорит: «Ну что так долго?». Я пожимаю плечами и показываю на людей вокруг. Надо сказать, что муж мой был значительно выше и сильно крупнее меня (это тоже важно). Минут через пять он встает, подходит к стойке, и в этот момент мальчик на ресепшен, понимая, что мы вместе, заглянув в карточку и решив продемонстрировать свое «безупречное» знание русского языка, отдавая ключ от номера мужу, на все лобби звонким голосом кричит: «Добро пожаловать в наш отель, мистер БОРОВ!!!!» , ну и видимо чтобы еще больше усилить радость от нашего приезда: «Хорошего отдыха, мистер БОРОВ!!!! Если будут какие-то вопросы, обращайтесь, мистер БОРОВ!.» Надо ли говорить, что все русскоговорящие, находящиеся рядом, повернулись посмотреть, что за боров там приехал, а про нашу компанию и говорить нечего: мы смеялись до слез. Муж расстроился: «Он меня три раза боровом обозвал, с..ка» (тем более, проблема веса всегда стояла остро), и войдя в номер, подойдя к зеркалу, глядя на свой живот произнес: «По-моему, мне пора худеть». Ну тут я даже спорить не стала.
Во время отдыха, если кому-то в нашей компании, что-то не нравилось в обслуживании, а мужа не было рядом, я всегда говорила своим: «Ничего,ничего - сейчас придет мистер Боров и со всеми тут разберется». При муже молчала, конечно: берегла его, и так уже сильно задетое, самолюбие)
Всем добра)
|
|
6734
Эффект бабочки на 8 бит
В бизнесе наступило редкое, звенящее затишье. Проект сдали, телефоны молчали, и три партнёра откровенно скучали в пустом офисе.
— А помните, — вдруг протянул один, — как мы в детстве рубились в Денди?
Идея вспыхнула мгновенно. Техническую часть доверили самому дотошному. Тот подошёл к вопросу по-деловому: скачал эмулятор на ноутбук и сразу заказал через доставку пару USB-геймпадов. Вечером подключили, запустили... Но на плоском ЖК-мониторе пиксели безжалостно резали глаза, а пластик в руках ощущался чужим. Души не было.
Организатор принял вызов. На следующий день он отыскал по объявлениям пузатый ретро-телевизор и оригинальную серую приставку со слоником. Включили. Знакомо щёлкнул и затрещал статикой кинескоп, из динамика раздалась та самая, родная мелодия из «Танчиков». Поиграли часок, но в кожаных офисных креслах ностальгия всё равно отказывалась работать.
Тогда они пошли ва-банк. Благо, ресурсы позволяли. За пару дней подсобку офиса превратили в идеальную капсулу времени: выгребли из родительских гаражей старый ковёр, притащили продавленный диван с колючим пледом и поклеили дешёвые бумажные обои.
Вечером они заперлись там, скинули пиджаки и сели на диван. Картинка сошлась безупречно, но магия внутри почему-то не включалась.
Старший отложил джойстик и тихо сказал:
— Да, мужики. Я понял, в чём баг. И вот это мы уже точно не починим.
— Почему? — обернулись друзья. — Всё же один в один воссоздали!
— Аппаратуру-то мы наладили... — он тепло улыбнулся. — Но мы-то — другие.
В комнате бодро наяривал электронный марш, зовя в бой.
— Ну и ладно! — хохотнул второй, выхватывая у него джойстик. — Зато теперь нас никто не погонит делать уроки, и кинескоп — наш собственный! Давай пасс, у меня там базу взрывают!
Они рассмеялись и уселись поудобнее. Детство ушло, но друзья и хорошая игра остались.
|
|