Анекдоты про голосом
[ Свежие анекдоты ]

Результатов: 1967

1951

Геринг сломал американского прокурора - а потом к допросу встал советский прокурор.

Зал Дворца правосудия в Нюрнберге замер. На скамье подсудимых — двадцать четыре человека, ещё недавно вершившие судьбы миллионов. Среди них — Герман Геринг, рейхсмаршал, второе лицо Третьего рейха. Напротив — четыре обвинителя от четырёх держав-победительниц.
И вот к трибуне поднимается советский прокурор. Ему тридцать восемь лет. Его зовут Роман Руденко.
Панорама зала в Нюрнберге
Американские журналисты, заполнившие пресс-галерею, переглядываются. Они ожидали увидеть кого угодно — партийного функционера с деревянным лицом, генерала в орденах, дипломата с заученными фразами. А увидели молодого человека с жёстким взглядом и спокойным голосом, который говорил так, будто за каждым его словом стоят двадцать семь миллионов погибших.
Потому что так оно и было.
Нюрнбергский процесс начался 20 ноября 1945 года. Четыре страны — СССР, США, Великобритания и Франция — впервые в истории объединились, чтобы судить не солдат, не шпионов, а целый режим. Само преступление нуждалось в новом слове. И слово нашлось: «преступления против человечности».

Американскую сторону обвинения возглавлял Роберт Джексон — член Верховного суда США, блестящий юрист, человек с безупречной репутацией. Британцев представлял Хартли Шоукросс, политик и правовед. Французы прислали своих лучших специалистов.

А Советский Союз прислал Руденко.

Западная пресса поначалу отнеслась к нему с подчёркнутой настороженностью. Кто этот человек? Прокурор из СССР, тридцати восьми лет от роду, без международного опыта, без громких процессов за плечами. На фоне Джексона он казался фигурой второго плана.
Роберт Джексон

Но американцы ошиблись. И ошиблись сильно.

8 февраля 1946 года Руденко произнёс вступительную речь от имени советского обвинения. Он говорил о том, что знал не из документов — из жизни. Об стране, через которую прокатилась война. О сожжённых деревнях, расстрелянных семьях, угнанных в рабство людях.
Но говорил он не как человек, потерявший самообладание от горя. Он говорил как юрист, который каждое слово подкрепляет доказательством. Документ за документом, приказ за приказом.
Директивы об уничтожении военнопленных. Планы по истреблению мирного населения. Протоколы совещаний, на которых обсуждали, сколько миллионов людей должны умереть от голода, чтобы освободить «жизненное пространство».
Американские корреспонденты начали менять тон. В репортажах зазвучали другие слова: «убедительно», «беспощадно точно», «сокрушительно».

А потом наступил март. И допрос Геринга.

Геринг считался главной фигурой процесса. Он один из всех подсудимых не прятался, не юлил, не валил вину на мёртвого Гитлера. Он защищался. Нагло, умно, с издёвкой. Во время перекрёстного допроса Джексоном рейхсмаршал вёл себя так уверенно, что часть прессы написала: Геринг переиграл американского обвинителя.
Джексон нервничал. Геринг отвечал длинными монологами, уходил от вопросов, превращал допрос в собственную трибуну. Некоторые журналисты сочувственно качали головами — великий юрист споткнулся о великого демагога.

18 марта 1946 года к допросу Геринга приступил Руденко.
И тут всё изменилось.
Руденко не дал Герингу произнести ни одного монолога. Вопросы шли короткие, жёсткие, конкретные. «Да» или «нет» — и никаких отступлений. Геринг попытался развернуть ответ. Руденко оборвал. Геринг попробовал снова. Руденко оборвал снова.
– Подсудимый, отвечайте на поставленный вопрос.
Это повторялось раз за разом. Спокойно. Без крика. Без эмоций. Просто стена, в которую Геринг бился и не мог пробить.
Американские журналисты, наблюдавшие за этим, были поражены. Тот самый Геринг, который загнал Джексона в угол, теперь сам сидел растерянный. Советский прокурор не спорил с ним. Он просто не давал ему пространства для манёвра.

И вот тут в американской прессе родилась легенда.

Одна из газет написала — то ли в шутку, то ли в восхищении — что советский прокурор вёл себя так, будто мог в любой момент «достать пистолет и пристрелить Геринга прямо в зале суда». Не потому что он угрожал. Не потому что был груб. А потому что в его манере допроса чувствовалась абсолютная, ледяная уверенность человека, который знает: этот подсудимый виновен, и никакое красноречие его не спасёт.

Фраза разлетелась. Её пересказывали, переделывали, приукрашивали. Со временем она превратилась в устойчивый миф — будто Руденко действительно держал пистолет под мантией. Разумеется, ничего подобного не было. Но сам факт, что такая история показалась возможной, говорит о Руденко больше, чем любая характеристика.
Он не кричал. Не стучал кулаком по столу. Он просто допрашивал — и его допрос был таким, что самый самоуверенный нацист терял почву под ногами.
Процесс длился около одиннадцати месяцев. 1 октября 1946 года был оглашён приговор. Двенадцать подсудимых приговорили к смертной казни через повешение. Среди них — Геринг. Но рейхсмаршал не дождался казни. Накануне он покончил с собой в камере, раздавив капсулу с цианидом.
А Руденко вернулся в Советский Союз. Его назначили Генеральным прокурором СССР — должность, которую он занимал двадцать семь лет, до самой смерти в 1981 году.

На Западе его помнили по Нюрнбергу. В Советском Союзе — как главного прокурора страны. Но и там, и тут о нём говорили одно и то же: это человек, которого невозможно было сбить с толку.
Нюрнбергский процесс стал первым в истории судом над государственным злом. Впервые агрессия, геноцид и преступления против человечности были названы тем, чем являлись. Впервые за это судили.

Четыре страны, четыре обвинителя, четыре правовые традиции. Каждый делал своё дело по-своему. Джексон — с риторическим блеском. Шоукросс — с британской основательностью. Руденко — с тем, что американцы назвали бы killer instinct. Инстинктом обвинителя, который не отступает.
И пусть история про пистолет — выдумка газетчиков. Но она уловила что-то настоящее. В Нюрнберге сидел человек, который приехал не произносить речи. Он приехал добиться приговора.
И добился.

АиФ

1952

Давненько слышал, вроде от Гоблина. Его знакомый водил бойцового кобеля на случки. Оплату брал щенками. А выбирал он следующим образом. Подходил к щенкам и страшным громким голосом говорил что-то вроде "бу-бу-бу". Спрашивается зачем. Некоторые щенки пугались и пытались убежать или жались по углам. А некоторые наоборот, шерсть дыбом и шли навстречу "угрозе". Вот таких владелец кобеля и забирал. Простой метод, но позволяет понять какие гены заложены в щенка.

К чему я это рассказал. Довелось недавно увидеть видео "нападения" на Трампа в Хилтоне. Если кто не видел - коридор, охапка охранников и полицейских. Сидят, стоят, общаются. Внезапно появляется быстро бегущий человек. Он бежит мимо всех. Первая реакция охранников - они бросаются от человека (ОТ него). Потом спохватываются и начинают стрелять вслед.
Это реально люди которые отвечают за охрану? Инстинкт - при неожиданной ситуации куда-нибудь заныкаться. Да взяли себя в руки, но потеряли время которое в подобных ситуациях возможно стоит жизни охраняемому.
Если охрана Трампа, которая непосредственно у тела, такая же - удачи ему. (чтобы возможный киллер не подобрался вплотную).

Так как сейчас снимают все подряд, то мне периодически попадаются сюжеты в которых я задаю вопрос - почему эти люди на видео решили выбрать эту профессию? Например захват заложницы в Алматы. У "террориста" вырвали нож - рядом стоящая полиция секунды две-три "смотрит кино" и уже потом начинает какие-то движения. Не были готовы к подобной ситуации?
Или сюжет ПроПолис. Где-то в глубине гипермаркета ходит стрелок. Полиция собралась, скучковалась и стала заходить внутрь. Где-то в глубине звучит выстрел - все дернулись назад. Ну обосрались чутка. Но сумели взять себя в руки - и продолжили движение вперед.
И вопрос - какие гены у этих ребят? Как у бойцов?

А с другого ракурса. А нужны ли в полиции сплошные "бойцы"? Если таких ситуаций у среднестатистического полицейского раз в год. А остальное время обычная работа с людьми. Может лучше будут не бойцы, а люди приветливо улыбающиеся, вытирающие сопли потерпевшим. Но зато они не очень "бойцы".

А вот охрану Трампа из видео - лично я бы разогнал. Не те гены для этой должности.

1953

Я хорошо запомнил первый случай, когда мне стало стыдно за свою страну. Это было где-то в конце СССР, мне было лет 14-15, и я стоял в очереди в булочную. Очередь была короткой, человек на двадцать, но хлеба было совсем мало, и традиционную систему изменили. Если раньше ты самостоятельно выбирал хлеб и шёл с ним на кассу, то теперь стеллажи с хлебом спрятали за прилавком и продавщица сразу выдавала тебе хлеб и пробивала его.

Передо мной стояла благообразная старушка. Сейчас я бы сказал – лет восьмидесяти с лишним, но тогда так часто выглядели и в шестьдесят. Трясущиеся руки с едва работающими пальцами, сморщенное лицо, скрюченная спина... За несколько десятков лет до того она была очевидно красива, но высокий рост – даже сгорбленная, она была на полголовы выше меня – наверняка лишил её 99% потенциальных поклонников.

В нынешние зажравшиеся времена мало кто понимает смысл поговорки "чистота – роскошь бедняков". Мало кто видел или может представить себе людей, которые одевались для выхода в магазин дольше и тщательнее, чем другие – в театр. С первого взгляда читалось, что та женщина относилась к нередкой тогда категории "всю жизнь работала, ничего не нажила, теперь одна". Когда мы приблизились к кассе, она несколько раз долго и тщательно пересчитала монетки в небольшом кошельке, потом долго что-то прикидывала, возводя глаза к небу и перекладывая мелочь между отделениями, назвала кассирше желаемый хлеб - мне запомнилось, что она попросила разрезать пополам четвертинку чёрного – мучительно медленно отсчитала по одной монетки и вдруг показала пальцем на прилавок, на пакет самых дешёвых леденцов с отвратным, вырвиглазно-химическим вкусом, и голосом ребёнка, который тысячу раз обламывался и знает, что чудес не бывает, но всё же не может сопротивляться надежде, спросила: нельзя ли взвесить для неё одну конфетку?

1954

Когда меня в очередной раз не взяли в армию, пришлось снова устраиваться на работу. И вот я, совершенно лысый, в свитере с воротником по самые уши прихожу на собеседование в какой-то салон связи. Выгляжу как молодой, но очень перспективный уголовник недавно из мест не столь отдалённых.
В аудитории сидит толпа потенциальных сотрудников. Схема такая, например: "те, кто закончил только девять классов – нам не подходят". Кто-то встаёт и уходит. С каждым вопросом толпа редеет. Я не ухожу. Глажу свой лысый череп и уже готовлюсь устраиваться на работу.
Замечаю, что с каждым новым вопросом подборщики персонала на меня нехорошо поглядывают. Народу всё меньше, а я сижу. Мне, по всей видимости, не верят. Но я действительно умею продавать, уверенно владею компьютером, у меня есть диплом из колледжа, областная прописка и всё такое. Мне даже показалось, что подбор нового персонала завершится только тогда, когда я, подозрительный пацанчик, уйду.
И вот нас осталось двое: я и какой-то мажор в рубашке, брюках и с голливудской причёской. Подборщицы персонала решили, видимо, громко и чётко повторить ключевой момент:
– Ещё раз напоминаем: если у вас есть судимость - то вы нам НЕ ПОДХОДИТЕ.
Неловкая пауза. И тут внезапно мажор встаёт и уходит. Я остаюсь один.
Подборщицы персонала сломались и, не зная, что делать, переглядываются.
Наконец совсем юная девушка говорит дрожащим голосом:
– Мы не можем вас принять…
– Почему? Потому что я лысый и страшный?
Они переглянулись. Молчат. Мне захотелось предложить им перекинуться в карты на то, брать меня на работу или нет. Но я не стал. Короче говоря, мне стало жаль этих юных HRок и я просто ушёл. Внизу у входа стоял мажор и курил.
– У меня нет судимости, – сказал он. – Просто стало очень интересно, как они тебя сольют))
– Они так и не смогли это реализовать, и я сам ушёл.
– Красавчик))

1955

В то лето я был в пионерском лагере на Азовском море. Мы жили в маленьких синих домиках на четыре человека, а к морю ходили через сосновую рощу, усыпанную сухими иголками, там еще по пути было маленькое озеро с коричневой водой. Азовское море оказалось мелким и очень соленым, а по песчаной косе, куда нас, конечно, не пускали, можно было дойти до его середины.
Это было лето бумажных бомбочек.
Святой Ильич, благослови жару и воду. Я был мастером бомбочек — всех размеров и форм. Я их сотни в то лето сделал. Я работал на себя и на заказ. Я мог свернуть бомбочку из одного листа бумаги, из двух, из четырех. Мои бомбы прекрасно держали воду и взрывались с гулким хлопком, гарантированно забрызгивая радиус поражения. В бумажном мире я был бы самым ценным бойцом Бумажной Ирландской Республиканской Армии (БИРА).
Когда я сидел и рисовал в свободное время, ко мне подошел пацан из отряда на два года старше. Он заглянул мне через плечо и кивнул.
- Ты умеешь рисовать, - сказал пацан из старшего отряда. Это был не вопрос, а утверждение. - А лепить ты умеешь?
- С какой целью интересуешься? - так надо отвечать, когда тебя собираются втянуть в явно криминальное дело, но тогда я не осознал угрозы.
- Умеешь?
- Да, - сказал я. И все заверте...
Пацан из старшего отряда рассказал, что ему нужно. Это был такой Дэнни Оушен, который сразу после отсидки затевает новое дело, а я при нем Брэд Питт, который жует арахис и работает голосом разума. "Ты хочешь ограбить казино?" "Четыре казино". Тут надо задумчиво пожевать арахис, но я даже не знал, что он так называется.
Дано: домик на четверых. Девчонки из отряда Дэнни, то есть старше меня. И мы должны их напугать. Клево!
Вообще-то, в идеале мы хотели достать фосфорной краски, чтобы нарисовать скелет на оконном стекле. Чтобы когда стемнело, скелет начал светиться, а девчонки увидели и завизжали. Но это план сорвался, потому что достать фосфорную краску было негде. Тогда мы приступили к плану Б. Лягушка из мыла!
Сначала мы придумали паука, но у него постоянно ломались ноги. Мышь? Нет, мышь не годится. Лягушка! Да. Все девчонки боятся лягушек. Ее должен был слепить я, потому что я талантливый, рисую, леплю, делаю бумажные бомбы, и теперь мой талант оценили по достоинству. Так сказал Дэнни.
Наконец-то.
А лягушку нужно подбросить в комнату девчонкам, чтобы...
"Смотри", учил меня Дэнни. "Девчонки испугаются, закричат, выбегут, будут дрожать и бояться. И прижиматься к тебе от страха. Там уж не теряйся". В общем, это была стратегическая цель великого проекта.
Не то, что тесные объятия девчонок казались мне в тот момент интересными, но сама мысль, что они увидят лягушку, испугаются, завизжат и начнут голышом выскакивать из домика, мне показалась забавной. Да животики надорвать!
Я слепил лягушку из розового мыла (ну, какое было). Из мыла очень сложно лепить, даже трудно сказать, с какой попытки я справился. Не помню, почему не из пластилина. Может, его у нас не было — я был в двух лагерях, но нигде не помню, чтобы я лепил. Впрочем, покажите мне человека, который испугается лягушки из советского пластилина...
Очень похоже получилось, за исключением цвета. Лягушка была полупрозрачная и словно вареная. Или больная. Так было даже лучше, потому что девчонки никогда не возьмут в руки ничего больного, если это не котенок. Мы пошли на дело. К этому времени о готовящейся афере уже знали все мальчишки моего отряда, и всем это дико нравилось, поэтому на дело вместо двух человек пошли пятнадцать. Это все равно как если бы взрывать маленький мост через ручей пришла вся партизанская бригада Ковпака. И "Красная капелла" заодно. И Зорге.
Мы подкинули лягушку в домик и затаились в ожидании. Пятнадцать человек разбежались по кустам вокруг и стали ждать, подхихикивая и пихая друг друга локтями.
Прошло пять минут.
Прошло десять. Никакого эффекта.
Никто не кричал, не визжал в ужасе, не выбегал из домика в одном белье...
В общем, что-то пошло не так.
Мы с друзьями переглянулись, я пожал плечами. Дэнни напряженно смотрел сквозь заросли. Лицо у него закаменело.
Вдруг дверь в полной тишине распахнулась. Мы вздрогнули. Сейчас! Сейчас побегут девчонки! Да!
На порог неторопливо вышла девчонка, взрослая и, как мне показалось, наглая. Волосы у нее были короткие, до плеч. Наглая девчонка огляделась. Вряд ли она собирается к кому-то прижиматься, подумал я.
- Дэнни! - крикнула она в окружающие кусты. (может, его звали Денис? Не помню) - Дэнни, я знаю, ты здесь! Слышишь!
Дэнни привстал, потом сел. Но молчал.
- Трус! - крикнула наглая девчонка.
Дэнни молчал.
- Как хочешь! - она выбросила на дорожку розовую лягушку из мыла. Мою лягушку. Фигурка развалилась на куски. Меня как ножом по сердцу резануло.
Наглая девчонка помахала красной расческой-массажкой.
- Ты все равно ее не получишь!
Дэнни сжал зубы, я видел, как он разозлился. Но Дэнни молчал, только уши багровели. Девочка покричала еще, затем ушла.
Все было кончено.
Дэнни и его пятнадцать юных друзей ушли ни с чем. Дэнни шел рядом со мной, хмурый и задумчивый.
- У тебя есть еще бомбы? - спросил он наконец.
- Только одна.
- Дай мне.
- Ладно, - сказал я. Хотя это была моя лучшая работа и мне было жаль расставаться с этой бомбой. Она казалась мне идеальной. Я сделал ее из двух тетрадных листов. Я разрисовал ее под атомную бомбу "Толстяк" и подписал. Не было ничего на свете, чего бы я боялся больше атомной войны (разве что собак), и я изживал свой страх через творчество. По оболочке в клеточку тянулись нарисованные шариковой ручкой защелки и швы.
Мне было жаль расставаться с этой бомбой, но чего не сделаешь для человека в беде?
Дэнни забрал бомбу, кивнул мне и ушел. Мне показалось, он шагал как-то по-особому решительно.
Когда мы сели ужинать, пришла вожатая. Рядом со ней стояли двое пионеров с красными повязками дежурных и в голубых пилотках. Пионеры ухмылялись. Я отложил ложку и встал.
За мной пришли.
Позже я узнал, как было дело. Дэнни взял бомбу, наполнил водой и, проходя, мимо домика девчонок, закинул внутрь. Бомба гулко лопнула и гарантированно залила водой радиус поражения. Девчонки визжали и выбегали из домика. И наглая девчонка тоже. Дэнни стоял рядом и смеялся.
В общем, фирма веников не вяжет.
В наказанных сидели мы оба. Не думаю, что Дэнни меня сдал. Наоборот, когда я вошел, он посмотрел на меня с удивлением. Меня подвело тщеславие художника. Бомба была аккуратно подписана моим именем.
Мы сидели в дисциплинарной комнате со сломанными стульями, потом нас отправили подметать двор.
- А зачем тебе расческа? - спросил я, орудуя метлой. Я наконец, сообразил, что было на самом деле целью Дэнни. Но зачем ему женская расческа? Массажки тогда считались женскими.
- Низачем, - буркнул он и смахнул волосы с глаз. - Дурацкая штука, терпеть ее не могу. Мать положила с собой. Если бы эта дура ее не взяла, потерял бы где-нибудь.
- А зачем тогда хотел забрать?
Дэнни пожал плечами. И мы продолжили трудовое воспитание.
На следующий день пришла наглая девчонка, смотрела, как мы подметаем. Дэнни упорно ее не замечал, мел и мел, поднимая пыль. Я чихнул, затем еще. Девчонка долго не уходила, даже окликнула Дэнни. Теперь она не казалась такой наглой. Дэнни поднял голову, посмотрел на девчонку и тут же отвернулся. Но что-то в нем изменилось.
Видимо, тут дело все же было не в расческе. Я так думаю.
На следующий день меня вернули в отряд, а Дэнни остался на штрафных работах. Бомбочек я больше не делал (именных точно). С Дэнни мы виделись пару раз, кивнули друг другу издалека, как старые подельники, а через несколько дней закончилась лагерная смена. Я без задних ног продрых "королевскую ночь", еле отмыл зубную пасту, вернулся в Вартовск и привез младшей сестре игрушечную плиту (увы, плита оказалась бракованной, лампочки не горели, но сестре все равно понравилось), а через неделю улетел к деду в Кунгур на остаток лета.
Это было последнее дело Дэнни Оушена.

Shimun Vrochek

1956

Когда-то он был в неё влюблён. Они даже обнимались пару раз. И она поначалу умело скрывала один небольшой, но важный нюанс. Но очень быстро проявила себя.
Она произносила любые фразы с ругающей, критикующей интонацией. Могла сказать, например:
- Наконец-то ты пришёл, как же я рада встрече, прекрасно выглядишь!
А звучало в её исполнении это как будто:
- Урод, какого лешего ты тут делаешь? Без тебя же так хорошо было. Пшёл вон!
Как только эта её особенность раскрылась, он начал всячески избегать её. А она даже не понимала, почему он так изменился. Начала спрашивать. Он объяснил прямо. А она... не поверила. И продолжила пересекаться с ним. И при всякой встрече хвалить его, но таким голосом, как будто ругает. А он в ужасе убегал.
Однажды перед автобусом, на котором она ехала, перебежал улицу пешеход. Водитель резко затормозил, пешеход не пострадал, но она ударилась головой о поручень и лишилась дара речи.
В больнице она не смогла рассказать врачу, что с ней произошло, пришлось объяснить запиской. Пролежала она там месяц.
Он недоумевал, куда она исчезла со двора, а потом она появилась. Молчащая. Она показала ему какие-то бумаги, он удивился, но прочитал. Там значилось, что врачи пытались возвратить ей способность разговаривать самыми разными способами, но не смогли и выписали. И что она не заговорит никогда.
Он отошёл на пару минут, чтобы позвонить в больницу и убедиться, что бумаги не поддельные. А то вдруг врёт, притворяется, чтобы внезапно заговорить снова. Но там всё подтвердили.
Спящая любовь в нём внезапно проснулась. От радости он снова подошёл к ней и полез обниматься - в точности как когда-то, при первой встрече. Она не сопротивлялась, наоборот, тоже обняла его. Он захотел поцеловать её, но она его опередила - полезла целоваться сама.
Помолвка состоялась на следующий день, а он принялся изготавливать для неё табличку "Да", которую она поднимет на свадьбе вместо произнесения соответствующего слова.

1957

Роскачество запустило сертификацию Muslim friendly для российских медучреждений
Роскачество, Карл!

Таджикистан - светское государство...
Узбекистан - светское государство ...
Туркменистан - светское государство...

Вопрос - откуда в РФ столько сверхновых россиян , которые "верующие" до болезненности?
Нет ли у уважаемой публики подозрения, что кто-то приплачивает за показную религиозность, а подобные "стандарты" где-то и кем-то лоббируются?
Десятилетиями мусульмане ходили в обычные государственные учреждения и, если и чурались, например, доктора-мужчину, то это было не напоказ и не придавалось этому значения вселенского масштаба.
Я, как агностик, ничего против не имею религий, но когда ради них начинают проминать, продавливать, подавлять - это напрягает.
Нет ли ощущения, что в России этими самыми "правоверными"создаётся очередной центр напряженности?
А может деятельность Роскачества требует правовой экспертизы с позиции Конституции РФ и Уголовного кодекса?

Я просто хотел сдать кал на яйцеглист. Базовая функция гражданина. Ты приносишь государству частичку себя, оно говорит, что ты чист, и выдает справку для бассейна. Сделка стара как мир.
Но мир, сука, изменился.
Двери поликлиники №14 разъехались с тихим вздохом, и меня ударило в лицо густым запахом благовоний, хлорки и плова.
Бахильный автомат был заклеен крест-накрест синей изолентой. Рядом стоял бородатый чоповец в тюбетейке, натянутой поверх уставной кепки охранника.
— Обувь снимаем, брат. На ковер в ботинках нельзя.
— Какой ковер? — я моргнул. Весь вестибюль был устлан персидскими коврами.
— По стандарту Роскачества, — гаркнул охранник, поигрывая дубинкой. — Разувайся. И омовение ног в кабинете 112. Без штампа об омовении регистратура не принимает.
Я сглотнул. Баночка в кармане предательски остывала.
Я снял кроссовки. Пошел в носках мимо гардероба. В нос ударил новый запах. У стены, где раньше висел плакат «Профилактика гонореи», теперь дымился гигантский казан. Две медсестры в белоснежных халатах до пят методично рубили морковь.
В очереди в регистратуру стояло человек двадцать. Все в носках. Тишина стояла такая, будто мы ждали не талончиков к терапевту, а Страшного Суда.
Окно регистратуры. За стеклом — Зинаида Петровна. Я знал ее десять лет. Ее монументальный бюст, ее фиолетовый перманент. Теперь перманент был скрыт строгим, хирургически стерильным хиджабом, на котором криво болтался бейдж «Зейнаб Петровна, регистратор высшей категории».
— Мне бы в лабораторию. Кал сдать, — прошептал я.
Она подняла на меня глаза. В них плескалась многовековая скорбь российской бюрократии, помноженная на новые стандарты.
— Направление. И сертификат халяльности исходного продукта.
— Чего? — мой голос дал петуха.
— Того! — рявкнула Зейнаб Петровна, привычно срываясь на родной поликлинический лай. — Вы чем вчера питались, больной? Если в анамнезе сосиски «Докторские» или пельмени по-домашнему со свининой — биоматериал считается харамным! Лаборатория такое не центрифугирует! У нас центрифуги освящены!
— Я ел гречку! — в отчаянии соврал я. — Только гречку! Клянусь!
— Глаза не прячь. Дыхни.
Она высунула в окно прибор. Я дыхнул. Прибор пискнул.
— Спиртосодержащим ополаскивателем для рта пользовались? — прищурилась она.
— Утром. Чуть-чуть.
— Алкоголь! — Зейнаб Петровна ударила по клавиатуре так, словно забивала гвоздь в крышку моего гроба. — Биоматериал скомпрометирован.
— Послушайте! — я схватился за стекло. — Это просто говно! Мое говно! Там нет алкоголя, я не пил его, я им зубы полоскал! Мне в бассейн надо!
— Бассейны теперь раздельные, — отрезала она. — Четные дни мужские, нечетные женские. Кал понесете в 314-й кабинет. Идите по зеленой линии. Если начнется призыв на молитву — падайте ниц, иначе санитары зафиксируют. Следующий!
Я отвалился от окна. Баночка в кармане пульсировала, как сердце Эдгара По.
Я шел по зеленой линии. Мимо проносились каталки. На одной лежал дед. Ему ставили капельницу. Из капельницы капало что-то мутно-белое.
— Кумыс внутривенно, — деловито объяснял врач интернам, пробегая мимо. — Стандарт Muslim Friendly 4.0. Отлично чистит чакры и тромбы.
Возле 314-го кабинета стоял турникет. Рядом — аппарат, похожий на рамку металлоискателя.
На двери табличка: «Прием биоматериалов. Строго по кибле».
Я шагнул в рамку. Она загорелась красным и завыла дурным голосом.
Из кабинета выскочил лаборант. Худой, бледный, с безумным взглядом человека, который за месяц прошел курсы повышения квалификации от Минздрава и Совета муфтиев одновременно.
— Что у вас?! — зашипел он. — Что звенит?!
— Баночка, — пролепетал я, доставая свой пластиковый Грааль.
Лаборант выхватил ее. Поднес к свету флуоресцентной лампы. Принюхался через пластик.
— Крышка красная, — вынес он приговор.
— И что?
— Цвет нетерпимости. Цвет агрессии. У нас стандарт. Крышка должна быть зеленой. Или белой. Вы оскорбляете чувства других пациентов своей красной крышкой. Более того... — он потряс баночку у моего уха. Там глухо стукнуло. — Вы собирали это... стоя?
Мир вокруг меня начал схлопываться. Линолеум поплыл. Ковры начали извиваться, как фрактальные змеи. Запах плова смешался с запахом моей паники.— Я сидел на унитазе... — прошептал я.

— Унитаз был ориентирован на юго-восток? Вы произнесли формулу очищения перед процессом? Вы подмывались или использовали туалетную бумагу? — лаборант наступал на меня, его глаза вращались. — Бумага — это макулатура! Там могли быть напечатаны запретные тексты! Ваш кал идеологически нестабилен! Мы обязаны отправить его на теологическую экспертизу в комитет по фетвам!
Он потянулся к тревожной кнопке.
Инстинкт выживания сработал быстрее мысли. Я вырвал баночку из его рук. Развернулся. И побежал.
Я летел по коридорам. Скользил носками по персидским коврам. Перепрыгивал через пациентов, которые по расписанию радиоточки внезапно рухнули на пол в земном поклоне прямо посреди очереди на флюорографию.
— Держи его! У него нехаляльный кал! — орал позади лаборант.
— Харам! — вторила ему Зейнаб Петровна из регистратуры.
Я вышиб стеклянные двери плечом. Вылетел на крыльцо. Босиком. В одних носках на мокрый российский асфальт.
Сзади двери с шипением закрылись.
Я стоял на улице. Дул ледяной ветер. В одной руке я сжимал кроссовки. В другой — пластиковую баночку с красной крышкой. Мой личный, несертифицированный, идеологически нестабильный протест против свихнувшегося мира.
Я посмотрел на баночку. Посмотрел на серое небо. И засмеялся. Громко. Истерично.
Потому что бассейн мне на хер был не нужен. Я просто хотел знать, что я еще жив.
И я, каналья, был жив как никогда.

1958

Жена утром перед работой пьет на кухне кофе. Наша кошка тоже проснулась. Ходит по коридору и громко мяукает – завтрак требует. А мы с ребёнком ещё не встали.
Моя вторая половина ей тихим голосом:
- Киса, иди сюда.
Вдруг позади супруги раздаётся зловещий шёпот:
- Это Вы меня зовёте?
Жена сперва облилась горячим кофе, а потом холодным потом. Ведь у неё за спиной только окно тринадцатого этажа… Карлсон, мля, прилетел…
Рассказала, что, когда обсохла и сообразила в чем дело, чуть было об стенку не разбила стоящую на подоконнике колонку с грёбаной Алисой.

1959

Про Ваню-отшельника. Часть первая

Есть в здешних горах — точнее, до недавнего времени водилась — одна местная легенда. Ваня, отшельник поневоле. Тридцать лет в горах. Или сорок? Или полвека? В общем, большую часть сознательной жизни человек косил под Робинзона Крузо. Один. Совсем один.

Ну, иногда, если позволяла работа, а в начале 90-х работа очень даже позволяла, его навещали друзья. Приносили еду, бухло, вещи, и главное, дефицитное человеческое общение. Колоритный был персонаж: ватник, ружье, бинокль, очки — комбо-набор горного интеллигента. Информационный голод у бедолаги был такой запущенный, что рот у него не закрывался до первых петухов.

А, нет, стоп. Начнем с начала.

Застукал как-то горячий русский парень Ваня свою благоверную с полюбовником прямо на месте преступления. Вспылил. Под действием гормонов и уязвленного эго Ваня оперативно порешил обоих из берданки. Когда адреналин в организме иссяк, а пелена с глаз спала, до Вани дошло: сейчас приедут суровые гослица, и покажут ему козью рожицу, а мож и в пятую точку чего вставят. Быстро похватал шмотки и ломанулся в горы. Жить.

Мда.

К слову, я и сам парень не промах — завожусь с пол-оборота. Пасется тут у нас один чувик (именно чувик, привет Дугласу Адамсу) — пастух Костя. Грубиян, алкаш и дебил, прости Господи.

Докопался Костя до меня, как пьяный до радио:
— Ты чё здесь ходишь? Это мое место! Не ходи здесь, ты понял?!
— Костик, — ласково спрашиваю, — ты с пальмы упал и сразу на термитник рухнул? Отвянь, пожалуйста, горы общие. Спасибо.

Но Костик, наделенный интеллектом хлебушка, решил: раз я вежливый и в чистом, значит, тряпка последняя. Или предпоследняя. Ох, зря. Под полуангельской внешностью и мягким голосом скрывается отморозок с финкой в кармане. Не то, чтобы я гопник, но что-то типа и около того. Иногда. Когда настроение есть, то есть когда нет настроения. Совсем нет.

Костик самовыражался раз, два, пять. Видя меня в автобусе, он просто расцветал и включал режим альфа-самца местного курятника:
— Ты! Чтобы я тебя в своем ущелье не видел, понял?! Ходят тут всякие, понаехали!

А я что? То уставший, то на автобус опаздываю — в общем, изо всех сил пытался не обращать внимания на эту местную фауну. Но сегодня у фауны был явно несчастливый день. Я встал не с той ноги, да и лимит терпения на дебилов исчерпал.

Была у волка одна песня и ту украл:
— Ты чё там около моего места делал, эй?! Да я тебя… да я твою…!
Я спокойно интересуюсь:
— Костик, а ты сможешь это повторить без свидетелей?

Костик:
— Да конечно смогу, [вырезано цензурой]!
Я:
— Чё ты сказал?! [длинный список непереводимых фольклорных идиом] мать!

Не ожидавший отпора Костик обиделся за маму и полез в драку. Я вспылил и красиво выхватил нож из ножен.

Костик:
— Ты зачем мою мать трогаешь?!
Я:
— А ты эти горы приватизировал, что ли?!

Оценив перспективу уехать в реанимацию с парой новых вентиляционных отверстий в организме, Костик резко включил заднюю. Повернулся и пошагал обратно, грозно бубня под нос: «Еще раз увижу… бу-бу-бу…».

Мда. Будь у Костика чуть больше мужества или гонора лежал бы он сейчас в реанимации, а я бы изучал небо в клеточку.

В общем, я к чему. Ваню я чисто по-человечески понимаю. Не знаю, как бы сам поступил на его месте — возможно, этот сицилийский сценарий повторился бы один в один. Единственное отличие — я от проблем не бегаю, я иду им навстречу . Всю жизнь по кустам не просидишь (хотя Ваня доказал обратное), лучше сразу решить вопрос и спокойно жить, пусть и на зоне. Напакостил — отвечай, а то как-то не по-мужски.

Как Ваня выживал первое время и о чём думал — я не знаю. Я встретил этого горного старца где-то в районе 2005-го, плюс-минус пару лет. Ему тогда было около шестидесяти, и он уже окончательно слился с ландшафтом...

Продолжение следует…

ГОСТ

1960

ИСТОРИЯ ПРО АРМЕЙСКУЮ СЛУЖБУ

В День пограничника у меня законный выходной. Вне зависимости от того, выходной это день в календаре или нет.
Я, как и многие товарищи по погранслужбе, кладу фуражку на торпеду машины и еду на точку сбора к друзьям. И этот год не станет исключением.
Будет и водка, и шашлык, и воспоминания, которые начинаются одной фразой:
- А помнишь?
И умудрённые жизнью мужики превращаются в тех восемнадцатилетних пацанов, которых судьба свела на границе.

Про сборный пункт писать не буду. Лучше, чем в культовом фильме "ДМБ" об этом не расскажешь, там и обоссавшиеся, и обблевавшиеся и, конечно, ветеран-генерал, который толкал речь, напутствуя зелёных юнцов, которые смотрели на него мутными пьяными взглядами.
Призывался я аккурат в День милиции, и четыре дня просидел на сборном пункте.
Потом были двое суток в поезде до самого Баку и ещё несколько часов до отряда. И уже в поезде стало понятно, кто кем будет во время службы.
Команда у нас была около пятидесяти человек, и направлялась она в Армению, в городок расположенный на Иранской границе, как нам объяснили покупатели - два бравых сержанта и прапор. Они смотрели на новое пополнение с явным неудовольствием, не вмешиваясь в процесс распития алкоголя.

Когда мы дружно завалились в плацкартный вагон, все быстренько расселись по своим местам с теми, с кем уже успели сдружиться за эти три-четыре дня. И только один паренёк, которого мы окрестили по фамилии Кузей, присел на край нижней полки в четырёхместном отсеке с покупателями, хотя свободные места в вагоне ещё были.
Он достал из рюкзака колбасу, консервы и прочую снедь и заискивающим голосом предложил:
- Товарищ прапорщик, товарищи сержанты, угощайтесь!
Наш товарищ Пашка мрачным голосом изрёк:
- Этот точно будет ссукой и стукачом!
Утром второго дня мы заметили, что он уже массирует плечи здоровенному сержанту в тельнике, посматривая на нас свысока.
- Может, дадим пизды гниде?
- Паша, да и хуй с ним, просто мы теперь знаем, кто он такой.

Первая ночь в казарме, хочется спать и жрать, но нас строят сержанты и деды:
- Так, индейцы, ваша жизнь на ближайшие три месяца будет полным пиздецом, но если вы всё-таки хотите нормально провести их, то у нас есть программа "Алло, мы ищем таланты!". Художники, музыканты и прочие самородки, выйти из строя!
Первым шагнул Кузя, а за ним человек десять тоже вышли из строя, и их повели в каптёрку на беседу.
Нас же ещё полчаса подрочили подъёмом и отбоем, после чего разрешили поспать.
Ещё на гражданке парень, который пришёл после армии в технарь, на практике в колхозе, рассказывая нам про армию, учил, что нельзя показывать таланты, чтобы деды в итоге не задолбали.
И он оказался прав, таланты вернулись часа в три, когда мы уже храпели вовсю.

Сержанты не обманули, это была действительно большая жопа.
Каждое утро кросс в гору до вышки и назад, но если кто-то падал и не добегал, то все возвращались за "раненым" и опять бежали в гору. И так могло повторяться раза три-четыре.
Через неделю раненых не было, потому что тащили к финишу всех, и пиздюлина ночью от своих годков лечила лучше любых таблеток.
И только Кузя не бегал, так как делал утренний массаж дедушкам, за что его возненавидели все.

Помимо кроссов ещё была муштра на плацу и политзанятия.
Кузя скрупулёзно конспектировал весь тот бред, который нёс замполит, хотя для нас это была единственная возможность подремать с открытыми глазами.
И, конечно, когда замполит предложил подумать о вступлении в партию, он был первым.
Желание отпиздить ссуку росло с каждым днём, а количество желающих росло в геометрической прогрессии. Но потом меня отправили в учебку, и его я увидел через семь месяцев, когда вернулся в отряд.

Сначала я даже не узнал в кругломордом ефрейторе Кузю, который курил недалеко от штаба.
Вечером годки рассказали, что его под крыло взяли замполит и особист, теперь он кандидат в члены КПСС и собирается через месяц в отпуск за хорошую службу.
- Шлём, все знают, что он стучит, но никто не хочет связываться.
- Хуйня, на дембель всё равно поедет с кем-то из наших, там ему пизды и отгрузим!

Ещё примерно месяцев через десять я был отправлен за залёт строить систему и, к своему удивлению, обнаружил там Кузю.
Замполит, который был с нами, пояснил, что это указание замполита отряда и настойчивое желание особиста.
- Понятно, в каждом партизанском отряде должен быть предатель.
Замполит заржал и удалился в свою палатку.

Мы довольно быстро приспособились жить бок о бок рядом со стукачом и даже не замечали его, а просто на автомате замолкали, когда он подходил погреть уши.
На совете мы решили, что до дембеля будем сдувать с него пылинки, а в поезде дружно дадим пизды и заберём его значки, фуражку и форму.
И ближе к дембелю он стал кожей чувствовать, что тучи над ним сгущаются. И когда наш летёха стал опрашивать, кто как едет на дембель, практически все сказали, что через Ереван, и только он сказал, что через Баку.
Ладно, отпиздим на станции.

Тридцатого декабря мы погрузились в шишигу и к вечеру были в отряде.
На следующий день после обеда мы попёрлись в штаб за предписаниями, все в предвкушении дембеля.
Зам по тылу с позывным Лампа толкнул проникновенную речь, что хоть мы и сборище долбоёбов и залётчиков, но работу выполнили на отлично. Потом вышел начальник контрразведки, который порекомендовал нам после армии не расслабляться, и как только наебёмся, идти и устраиваться на работу в КГБ, ментуру или, на худой конец, в пожарные.
Потом вышел наш замполит Гагик и раздал документы всем, кроме Кузи.
- Тащ старший лейтенант, а мои документы?
Летёха посмотрел на него, выдерживая мхатовскую паузу:
- Кузя, а ты пока ещё послужишь.
- Почему?
- Так ты ж у нас кандидат в члены КПСС?
- Да!
- Ну так жди, пока твой партбилет придёт, - с ехидной улыбкой сказал замполит.
- А когда же он придёт?
- Ну, может, в феврале? И вааще, ты должен быть горд, что вернёшься на гражданку с партбилетом в отличие от всех остальных.
После этого спича он нам подмигнул и пошёл в штаб.

Он побагровел как рак и стал грязно материться, обещая по приезду домой подтереть партбилетом свою жопу, попутно материл и замполита отряда, которого громко обозвал рыжим пидором.
Затем он побрел в казарму под наше улюлюкание и гогот.
Когда он скрылся за углом, мы, не сговариваясь, пошли в штаб сначала к начальнику контрразведки, моему земляку, где со всеми подробностями пересказали всё то, что говорил Кузя, картинно сокрушаясь, что командование просмотрело в нём антисоветского элемента.
Потом зашли к особисту и, в конце, к замполиту отряда, которому рассказали, что его любимчик и протеже мало того, что грозился осквернить партбилет, но и обозвал его самого так, что и повторить стыдно.
- Как назвал-то?
- Ну, рыжим, как его... Ну, тем самым!
- А кому вы ещё это рассказали?
- Так начальнику контрразведки, особисту, вам и ещё пойдём начштаба доложим.
- Не надо никуда ходить, я этому пидору устрою!

Через три часа мы сели в поезд, а ещё через два часа в тоннеле, недалеко от Нахичевани, мы с бутылкой спизженного армянского коньяка, встретили новый 1988-й год.
Все были счастливы, что ехали домой, но и ещё душу грело, что тот, кто портил нам жизнь, был наказан.
Лет через десять я встретил его земляка из приморского городка, который призывался на полгода позже. Так вот он сказал, что на дембель Кузя ушёл в начале марта аккурат к женскому празднику, как и те остальные партийцы, кто всю службу рвал жопу, а потом терпеливо ждал свой заветный партбилет.

Всех погранцов с праздником, и всем хорошего дня!

27.05.2026 г.

1961

Учился я в Смоленском филиале МЭИ (Московский Энергетический Институт) вначале на дневном,
а с 1 сентября 1969 года на вечернем факультете.
Учеба шла сравнительно легко, хотя в отличниках я не числился.
Где-то на V курсе у нас появился предмет "Светотехника и источники света".
Как и большинство студентов той поры (да и нынешних тоже) регулярность посещения
вечерних занятий была, мягко говоря, не на высоте.
Вот и я, прилично устав за восьмичасовой рабочий день, не всегда присутствовал
на лекциях по предмету, который в студенческой среде именовался "Лампочки".
Пришла пора экзаменационной сессии.
Понимая, что этот предмет не удастся сдать "с наскоку", я подошёл к преподавателю
с просьбой дать мне возможность подготовиться к экзамену.
Преп отклонил мою просьбу, сказав, что у него больше не будет времени
для меня и т.д.
В тоске я вышел коридор и тут ко мне подбежал коллега, только что сдавший этот экзамен.
Он сказал, что на стуле в самом конце аудитории лежит его тетрадка,
в которой записан полный конспект лекций.
Я вернулся в аудиторию и попросил преподавателя всё-таки разрешить мне сдать экзамен.
Тот пожал плечами, но дал "добро".
Взяв билет, я прошагал к заветному столу и присел на стул рядом с тем,
на котором был конспект.
Тщательно переписал ответы на вопросы в билете, выучил их, и тут ко мне подходит
ещё один преп, который помогал лектору. Он подсел ко мне.
Бодрым голосом я уверенно изложил "свои" ответы, после чего этот помощник
говорит лектору: "Поставьте ему пять".
Видимо не желая терять своей репутации, он записал в мою зачётку "Отлично",
с чем я и вышел из аудитории.
Вот так.
С уважением, инженер-пенсионер
Вячеслав Дмитриевич Шеверев

1962

Ну что, есть что налить? Тогда слушайте. Никаких красивых предисловий, просто история о том, как моего соседа Михалыча разложили на молекулы прямо в зале суда.

(Завязка — Запах жареного)
Михалыч — золотые руки, с конторы перешёл в свободное плавание. Сделал клиенту ремонт: ванная как с обложки журнала. Клиент посмотрел, кивнул, пожал руку. А деньги не отдал. Сказал: «Криво положил, переделывай за свой счет, и вообще — мы так не договаривались».
Михалыч пришел ко мне на кухню не плакать. Он пришел с вопросом: «Я ему сейчас переломаю то, что он не оплатил, или как?»
Я положил на стол договор. Пустой лист.
— Акт приема работ?
— Свидетели?
— Только мой уровень и перфоратор.
Я вздохнул: «Готовься проиграть. Мы пойдем в суд, но это не битва за правду. Это вскрытие твоей наивности».

(Кульминация — Момент ножа)
В суде адвокат клиента, молодой парень с глазами акулы, достает телефон Михалыча. Тот самый WhatsApp.
— Вы присылали фотографии заказчику?
— Да! Вот, смотрите, плитка же ровная!
— Отлично. А где в этих сообщениях вы пишете: «Иван Иваныч, вот этот итальянский кабанчик стоит в два раза дороже, вы точно его одобряете?»
Тишина. Слышно, как скрипят мозги Михалыча.
— Ну... это... мы голосом обсуждали. По телефону.
— Свидетель (кивает на Михалыча), а у вас есть запись этого разговора? Или, может быть, ответная смс с «Да, одобряю»?
В этот момент Михалыч похож на рыбу, которую выбросило на лед. Он смотрит на меня. Я смотрю в пол. Плитка ровная, да. Но доказательств того, что клиент хотел именно её, а не советский кафель за три копейки, — ноль.
Судья это называет сухо: «Истцом не доказана согласованная воля сторон относительно предмета договора».
Перевод с юридического на кухонный: «Ты сделал дорого и красиво, но не спросил разрешения это дорогое купить. Денег не получишь».

(Развязка — Правило бутерброда)
Мы вышли из суда. Михалыч посерел.
— Понимаешь, — сказал я, закуривая, — бытовая справедливость — это сало. Она есть, но её не видно, если ты не покажешь её на хлебе. А юридическая истина — это бутерброд, который ты должен собрать сам. Судья — это не твой дегустатор, он просто смотрит, есть ли в бутерброде ингредиенты. Если ты кидаешь на стол сырой кусок сала и говоришь «это очевидный завтрак», тебя пошлют в гастроном за хлебом. А хлеб — это доказательства.

Главная ошибка Михалыча (и ваша, я знаю): он относился к согласованию работ как к дружеской беседе, а не как к сборке пазла. В чате у него были лайки-сердечки, а нужна была фраза: «Да, Ваня, одобряю керамогранит за 150 тысяч». Сердечко в суде — это эмодзи. Фраза — это документ.

Инструкция для выживания. Сделайте это прямо сейчас:

1. Правило «Мокрого следа». Как только вы договорились устно, сразу дублируйте в мессенджер: «Иван, как и обсудили по телефону, я делаю А, ты платишь Б. Верно?» Не получили ответ «Верно» — не начинайте. Это не паранойя, это ваш цифровой бронежилет.
2. Деньги не пахнут, но должны оставлять след. Наличные — враг доказательной базы. «Я отдал 50 тысяч из рук в руки» звучит в суде как «я видел НЛО». Перевод на карту с пометкой «аванс за ремонт ванной по адресу...». Иначе это подарок.
3. Синдром «Само собой». Убейте в себе эту фразу. В суде нет ничего «само собой разумеющегося». Если вы не зафиксировали, что заказчик принял работу без замечаний, юридически вы её не сдавали. Акт — не бумажка, это ваша зарплата.

Итог: перестаньте относиться к договоренностям как к кухонному трепу. Относитесь к ним как к инструкции к ядерному чемоданчику. Одно неверное нажатие, один незафиксированный шаг — и взрыв прогремит в вашем кармане. Михалыч теперь кладет плитку только по жесткой смете и с подписанным актом. И вам советую.

1963

«Хронический бабник
» и закоренелый холостяк, которым гордились индейцы »: судьба Гойко Митича — серба, ставшего легендарным индейцем

Для многих советских зрителей лицо благородного индейца с экрана было лицом Гойко Митича. Чингачгук, Зоркий Сокол, Оцеола — его герои учили справедливости, смелости и единству с природой. Многие мастерили луки, строили вигвамы и всей душой ненавидели «подлых бледнолицых». И лишь потом выяснилось: кумир — не индеец, а серб, спортсмен и каскадер, который всю жизнь пытался сбежать от этого образа. Но так и не смог — потому что стал легендой. Давайте узнаем о судьбе Гойко Митича...

Гойко Митич родился 13 июня 1940 года в сербском Лесковаце. Когда фашисты оккупировали Югославию, его отец ушел в партизаны, а маленького Гойко мама увезла в глухую горную деревню.

«Я не был испорчен цивилизацией, — вспоминает актер. — Лазил по деревьям, с шести лет скакал на лошади без седла. Воспитывали меня бабушка, мама и природа».

Он подавал надежды в спорте (даже входил в сборную Югославии по гребле), учил русский и немецкий и планировал стать тренером. Но судьба распорядилась иначе.

В институт физкультуры пришли представители кинематографа искать каскадеров для фильма «Ланселот и Гвиневра». Атлетичного Митича заметил сам Корнел Уайлд: «Ты похож на меня. Будешь моим дублером?»

Так Гойко выполнил свой первый рискованный трюк: падение с лошади в полном рыцарском доспехе под копыта сотен всадников.

Позже его пригласили в вестерны по романам Карла Мая об индейце Виннету. Митича густо красили морилкой, надевали парик — и получался идеальный «краснокожий». Он считал это веселым подработком, пока в 1965 году на него не положили глаз режиссеры с киностудии ДЕФА (ГДР).

Они задумали снять свой вестерн — «Сыновья Большой Медведицы» — и искали главного героя.

Звонок, который перевернул жизнь, застал Гойко в дверях — он собирался на лыжную прогулку. Неохотно согласившись приехать, он услышал вопрос: «Умеешь скакать на лошади?» — «Могу прямо сейчас показать» — ответил Митич на хорошем немецком.

«О, он и язык знает!» — обрадовались режиссеры. Так он получил главную роль.

Фильм стал сенсацией: его посмотрели 10 миллионов из 17-миллионного населения ГДР. А последовавшие «Чингачгук — Большой Змей» и «След Сокола» запустили в СССР настоящую «индейцеманию».

Мальчишки разрисовывали лица гуашью, а девчонки вздыхали по мускулистому, молчаливому герою с голосом Владимира Дружникова.

Митич переехал в ГДР и сыграл вождей в 12 фильмах ДЕФА. Он так проникся судьбой индейцев, что даже участвовал в написании сценариев. Но в какой-то момент ему захотелось все закончить.

Он даже попросил убить своего героя. Просьбу выполнили, но после шквала гневных писем от зрителей персонажа пришлось «воскресить».

Актер пытался доказать, что он разноплановый: играл Спартака, Робина Гуда, советского разведчика, снимался в фантастике и даже был Дедом Морозом. Но шлейф «главного индейца» тянулся за ним неотступно.

Ирония судьбы: в Америке его приняли как своего. В одной из резерваций шаман провел над ним ритуал и дал имя Волк.

«Ты подарил мне гордость за мой народ. Ты — наш герой!» — сказал старый индеец.

С таким обаянием и славой романы были неизбежны. Митич откровенно называл себя «хроническим бабником». Самые известные его увлечения — Барбара Брыльска (партнерша по «Зоркому Соколу») и немецкая актриса Рената Блюме (впоследствии вышедшая замуж за Дина Рида).

У актера есть дочь Натали (1992 г.р.) от романа с итальянкой. Но семья, по его словам, — не его путь:

«Я всё время много работал. Жена, семья — это не мой путь, но я ни о чем не жалею».

Сейчас 85-летний Митич живет в Берлине с подругой, чье имя держит в тайне, с улыбкой отмечая: «В моем вигваме тепло».

Несмотря на возраст, Митич в отличной форме. Он называет себя «молодым стариком»: плавает в реке круглый год, гребет на каяке, ездит на велосипеде и ныряет в прорубь.

«Груза прожитых лет я не чувствую. Возраст воспринимаю спокойно — в каждом есть свои прелести. Надо жить в гармонии с собой, без злости. И от каждого дня получать добрые эмоции» — говорит он.

И добавляет, что еще не поставил точку в карьере: «Планы сняться в хорошем кино были и есть. Поживем — увидим».

1964

Про мой любимый контингент петербуржцев. Веду экскурсию в один двор. Территория охраняемая. А туда позарез надо. Поэты, понимаешь, беспечно селятся где попало, не предполагая, что публика потом будет ломиться по местам их боевой славы, раздражая аборигенов своими восторженными физиономиями. Итак, завожу. Причем уже издалека вижу, что охранник - из строптивых. Бывает, можно иных уболтать, а бывает - ну никак. С этим я даже как-то раньше успела слегка поцапаться. И точно - уже выходит навстречу, грозно пуча глаза. Погнал, конечно. Ладно, думаю, хрен с тобой, пес жилищного режима. Так расскажу, не проходя дальше. И рассказываю. Про позднюю любовь двух немолодых людей. Прогулки. Стихи. Блокаду. Разлуку.
А охранник рядом стоит. Слушает. Вдруг откашлялся и смущенно сказал:
- Можно я вмешаюсь? - Чуть помедлил и продолжил извиняющимся тоном: - Это ведь не я запрещаю. Я бы пустил. Строго тут у нас. Проблемы у меня могут быть. Начальник все время смотрит, кто во двор заходит.
Да ладно, отвечаю, дело житейское. Мы и отсюда хорошо видим.
- А давайте так сделаем, - говорит он крепнущим голосом. - Вы пойдёте дальше, рассказывая. А я за вами, вроде как ругаю. Ну, вроде бы прогоняю. А вы рассказывайте.

Татьяна Мэй

1965

Как я поймала басса

Firstonx'u посвящается)))

Сразу предупреждаю - я ни разу не рыбачка. В Одессе пару раз меня, девчонку, на баркасе вывозили в море ловить бычков на т.н. "дуру" - много-много крючков на удочке. Ни одного бычка не словила. И родственники-матросы поставили большой жирный крест на моем рыбацком будущем. "Не чуешь ты рыбы", - сказали.

Прошло много-много лет. Я страну поменяла. Точнее, страны поменялись сами собой, а я стала пить пиво. И мне нестерпимо захотелось воблы! Которой в обычном канадском магазине не найти! Сушеную рыбу в Канаде едят лишь коренные народы Севера, кстати, а канадцы от воблы шарахаются, как от ковида. Надо научиться рыбачить, решила я и купила спиннинг и все необходимое к нему. Присмотрела местечко рыбное неподалеку от дома - пешеходный мост через реку. Там всегда было много рыбаков, и чтоб никого не убить ненароком, я поначалу спускалась в густой кустарник на берегу, где ни одного рыбака не было, размахивала удилом как следует, закидывала, вытаскивала и... повторяла операцию.

В кустах удочка застревала, приходилось перемещаться ее выпутывать. Вот так однажды я его и увидела. Маленький бурундучок был так увлечен игрой с крючком, лапкой его туда-сюда, туда-сюда, что меня не замечал. Бурундука я поймала. А рыбу - нет. Но я тогда и не хотела никого поймать. Мне б закидывать как следует научиться.

Потом я переместилась на мост, где заядлые рыбаки рыбачили... Ну и закидывала себе голый крючок, уже умея направлять удило, куда мне надо...

И тут его (удило) как повело! С бешеной силой и скоростью. В первый раз в моей нелепой жизни. Я перекинулась за удочкой через перила, завопив страшным голосом "Спасите-помогите!". Рыбаки побросали свои удочки, подбежали ко мне, начали руководить. А я, оказывается, проплывающему мимо и не подозревающему опасности бассу (хишный американский окунь, на него спортивные соревнования устраивают в Сев. Америке, он здорово "летает" над водой, когда с удой сражается) невзначай прямо в спину крючок вонзила! Он озверел и повел меня... Я была готова все в воду кинуть и бросить это дело к ебене матери... Но дядьки-рыбаки его вытащили. Окровавленного. С дыркой в спине. Большой попался. Сильный.

1966

Добро пожаловать)

Зовут меня Наташа, как вы уже знаете, а фамилия Боровая (это важно для этой истории, да и скрывать мне особо нечего). Ну и сама история)

Поехали мы несколько лет назад семьями отдыхать в Турцию. Надо сказать, что всегда во всех поездках документы заполняла я. В зарубежных отелях под предлогом того, что я знаю английский, а муж нет, а на Родине – «ну ты все равно всегда все заполняешь» или «ну ты же знаешь как я это все не люблю» (ага, а я просто обожаю: мне бланк какой-нибудь дай – я сразу его заполнять начну). Особенно мне нравилось, когда мне давали договоры, если мы что-то покупали: «Почитай, ты лучше поймешь» (но это уже небольшое лирическое отступление).

И вот мы приехали, подошли с подругой к стойке ресепшен, и заполняем анкеты для заселения. Мужья вальяжно сидят в креслах и обсуждают что-то очень важное) Народу на заселение достаточно, поэтому мы ждем. Мой муж периодически смотрит на меня и говорит: «Ну что так долго?». Я пожимаю плечами и показываю на людей вокруг. Надо сказать, что муж мой был значительно выше и сильно крупнее меня (это тоже важно). Минут через пять он встает, подходит к стойке, и в этот момент мальчик на ресепшен, понимая, что мы вместе, заглянув в карточку и решив продемонстрировать свое «безупречное» знание русского языка, отдавая ключ от номера мужу, на все лобби звонким голосом кричит: «Добро пожаловать в наш отель, мистер БОРОВ!!!!» , ну и видимо чтобы еще больше усилить радость от нашего приезда: «Хорошего отдыха, мистер БОРОВ!!!! Если будут какие-то вопросы, обращайтесь, мистер БОРОВ!.» Надо ли говорить, что все русскоговорящие, находящиеся рядом, повернулись посмотреть, что за боров там приехал, а про нашу компанию и говорить нечего: мы смеялись до слез. Муж расстроился: «Он меня три раза боровом обозвал, с..ка» (тем более, проблема веса всегда стояла остро), и войдя в номер, подойдя к зеркалу, глядя на свой живот произнес: «По-моему, мне пора худеть». Ну тут я даже спорить не стала.

Во время отдыха, если кому-то в нашей компании, что-то не нравилось в обслуживании, а мужа не было рядом, я всегда говорила своим: «Ничего,ничего - сейчас придет мистер Боров и со всеми тут разберется». При муже молчала, конечно: берегла его, и так уже сильно задетое, самолюбие)

Всем добра)

<< ← 353637383940

Партнеры

Реклама