Анекдоты про фашисты
[ Свежие анекдоты ]

Результатов: 103

101

«Хронический бабник
» и закоренелый холостяк, которым гордились индейцы »: судьба Гойко Митича — серба, ставшего легендарным индейцем

Для многих советских зрителей лицо благородного индейца с экрана было лицом Гойко Митича. Чингачгук, Зоркий Сокол, Оцеола — его герои учили справедливости, смелости и единству с природой. Многие мастерили луки, строили вигвамы и всей душой ненавидели «подлых бледнолицых». И лишь потом выяснилось: кумир — не индеец, а серб, спортсмен и каскадер, который всю жизнь пытался сбежать от этого образа. Но так и не смог — потому что стал легендой. Давайте узнаем о судьбе Гойко Митича...

Гойко Митич родился 13 июня 1940 года в сербском Лесковаце. Когда фашисты оккупировали Югославию, его отец ушел в партизаны, а маленького Гойко мама увезла в глухую горную деревню.

«Я не был испорчен цивилизацией, — вспоминает актер. — Лазил по деревьям, с шести лет скакал на лошади без седла. Воспитывали меня бабушка, мама и природа».

Он подавал надежды в спорте (даже входил в сборную Югославии по гребле), учил русский и немецкий и планировал стать тренером. Но судьба распорядилась иначе.

В институт физкультуры пришли представители кинематографа искать каскадеров для фильма «Ланселот и Гвиневра». Атлетичного Митича заметил сам Корнел Уайлд: «Ты похож на меня. Будешь моим дублером?»

Так Гойко выполнил свой первый рискованный трюк: падение с лошади в полном рыцарском доспехе под копыта сотен всадников.

Позже его пригласили в вестерны по романам Карла Мая об индейце Виннету. Митича густо красили морилкой, надевали парик — и получался идеальный «краснокожий». Он считал это веселым подработком, пока в 1965 году на него не положили глаз режиссеры с киностудии ДЕФА (ГДР).

Они задумали снять свой вестерн — «Сыновья Большой Медведицы» — и искали главного героя.

Звонок, который перевернул жизнь, застал Гойко в дверях — он собирался на лыжную прогулку. Неохотно согласившись приехать, он услышал вопрос: «Умеешь скакать на лошади?» — «Могу прямо сейчас показать» — ответил Митич на хорошем немецком.

«О, он и язык знает!» — обрадовались режиссеры. Так он получил главную роль.

Фильм стал сенсацией: его посмотрели 10 миллионов из 17-миллионного населения ГДР. А последовавшие «Чингачгук — Большой Змей» и «След Сокола» запустили в СССР настоящую «индейцеманию».

Мальчишки разрисовывали лица гуашью, а девчонки вздыхали по мускулистому, молчаливому герою с голосом Владимира Дружникова.

Митич переехал в ГДР и сыграл вождей в 12 фильмах ДЕФА. Он так проникся судьбой индейцев, что даже участвовал в написании сценариев. Но в какой-то момент ему захотелось все закончить.

Он даже попросил убить своего героя. Просьбу выполнили, но после шквала гневных писем от зрителей персонажа пришлось «воскресить».

Актер пытался доказать, что он разноплановый: играл Спартака, Робина Гуда, советского разведчика, снимался в фантастике и даже был Дедом Морозом. Но шлейф «главного индейца» тянулся за ним неотступно.

Ирония судьбы: в Америке его приняли как своего. В одной из резерваций шаман провел над ним ритуал и дал имя Волк.

«Ты подарил мне гордость за мой народ. Ты — наш герой!» — сказал старый индеец.

С таким обаянием и славой романы были неизбежны. Митич откровенно называл себя «хроническим бабником». Самые известные его увлечения — Барбара Брыльска (партнерша по «Зоркому Соколу») и немецкая актриса Рената Блюме (впоследствии вышедшая замуж за Дина Рида).

У актера есть дочь Натали (1992 г.р.) от романа с итальянкой. Но семья, по его словам, — не его путь:

«Я всё время много работал. Жена, семья — это не мой путь, но я ни о чем не жалею».

Сейчас 85-летний Митич живет в Берлине с подругой, чье имя держит в тайне, с улыбкой отмечая: «В моем вигваме тепло».

Несмотря на возраст, Митич в отличной форме. Он называет себя «молодым стариком»: плавает в реке круглый год, гребет на каяке, ездит на велосипеде и ныряет в прорубь.

«Груза прожитых лет я не чувствую. Возраст воспринимаю спокойно — в каждом есть свои прелести. Надо жить в гармонии с собой, без злости. И от каждого дня получать добрые эмоции» — говорит он.

И добавляет, что еще не поставил точку в карьере: «Планы сняться в хорошем кино были и есть. Поживем — увидим».

102

[B]Констанца, 1946–1947[/b]

[i]Рассказ Лиды[/I]

Меня зовут Лида. Мне шесть лет. Мы приехали в Румынию в августе 1946 года. Папа — Павел Петрович — служит здесь интендантом Советской Армии. Мама — Анна Николаевна — поехала с ним. И я, конечно, тоже.

Поселились мы в городе Констанца. На бульваре Регины Марии (Королевы Марии). Дом был большой, старый, принадлежал одному зажиточному румыну. У него был ресторанчик, а ещё он сдавал квартиры – несколько двухэтажных домов в глубине двора. Наша квартира находилась на втором этаже. Ресторан стоял на проспекте Регины Марии, второй дом от перекрёстка с второстепенной улицей.

Сначала я не знала, что мы в чужой стране. Для меня это был просто новый город. Тёплый, южный, с широкими улицами и зелёной травой, которая не желтела даже зимой. Один раз выпал снег — он лёг на газон и быстро растаял. Больше я снега не видела за всю зиму.

[u]Уклончивый ответ[/u]

Однажды мы с папой и мамой пошли в порт. Там стояли наши военные катера. Я тогда ещё не знала, что это такое — просто большие корабли с красными звёздами. Мы подошли к одному из них. На палубе колол дрова юнга — парень лет шестнадцати, наверное.

Папа окликнул его:

— Здравия желаю! Ну что, как дела? Куда направляетесь?

Юнга ответил не по уставу, но как надо. Он поприветствовал папу, а на вопрос о планах ответил уклончиво: «А кто его знает? Куда капитан прикажет, туда и пойдём...». Папа не стал допытываться. Он был военным и понимал, что матросы и солдаты не должны говорить о маршрутах даже своим, даже если спрашивает офицер, хоть и "сухопутный".

Мы пошли дальше. Я запомнила запах моря и дерева, которое кололи на дрова. И ещё — как важно военному не говорить лишнего.

[u]Баня[/u]

Несколько раз мама брала меня с собой в баню. Это было необычное место. Раздевалка находилась на втором этаже. Там было очень чисто — на полу лежала мягкая ковровая дорожка, а стены были украшены зеркалами до потолка.

Лестница, ведущая вниз, была светлой и гладкой — мама сказала, что она мраморная. Лестницу тоже покрывала ковровая дорожка. На первом этаже была сама помывочная — кафель, душевые, скамейки. За отдельную плату можно было принять ванну, но мама не стала заказывать — мы просто помылись под душем.

Я потом, уже взрослой, вспоминала эту баню как что-то почти сказочное. Советские бани были попроще, без ковров и мрамора. Но они были свои, родные. А здесь было чужое, но очень красивое.

[U]Как я ходила в штаб[/u]

Мама как-то отправила меня в штаб к отцу — передать обед. Она вывела меня на улицу Королевы Марии и сказала:

— Иди всё прямо-прямо. Придёшь в штаб.

Я знала дорогу. Мы уже бывали там раньше. И я пошла. Прошла километр, наверное, может, чуть больше. Передала корзинку с едой, и вернулась.

Тогда мне это казалось простым делом. А через много лет я поняла, что мама рисковала — отправить шестилетнюю девочку одну по чужому иностранному городу. Но тогда люди были другими. Или просто не думали об опасностях – война же закончилась...

[u]Рынок и румынские слова[/u]

Мама часто ходила на рынок. Иногда она брала меня с собой. Несколько раз мы ходили туда с девушкой, которая работала в ресторане у хозяина и свободно говорила по русски. Видимо, её родители приехали сюда из Бессарабии ещё до революции.
Мы переходили широкий проспект Короля — бульвар, где ездили машины. Светофоров и регулировщиков тогда не было. Мы останавливались на краю, ждали, когда машин станет меньше, и бежали. Проспект был метров пятьдесят, не меньше.
Позже я узнала, что это был проспект Кароля 1 (ударение на первый слог). Но мы не знали подробностей и называли его, как слышали.

Я запомнила несколько румынских слов:

Лаптэ — молоко.

Пынэ — хлеб.

Буна зия — добрый день.

Ла реведерэ — до свидания.

Мулцумэск — спасибо.

Шти романэшти – по румынски говорите?

Нищие часто просили хлеба. И я слышала это слово — «пынэ» — снова и снова. А уличные торговцы кричали, предлагая свой товар. Я запомнила это как «Акуджи!». Папа потом объяснил мне, что это просто рыночные выкрики — «Кому молока?», «Кому того-то?».

[u]Соседская драка[/u]

В соседнем доме жил один служащий — не военный, но в красивой форме. Однажды к нему пришёл знакомый. Они выпили, повздорили и вышли на улицу выяснять отношения. Дрались они не кулаками, а пощёчинами. Я смотрела из окна вместе с родителями.

Папа посмеялся:

— Наши бы тут устроили… А эти – как барышни.

А оказалось, что в Румынии были такие законы: если бьёшь открытой ладонью — статья легче. Если кулаком — хуже. И тот приятель был из полиции. Вот почему они дрались так «интеллигентно».

[u]Рождество[/u]

На Рождество или Новый год — я уже не помню точно — хозяева принесли нам традиционное румынское блюдо. Свинину, запечённую с черносливом. Хозяева были православные, как и мы, но церковный календарь у них был григорианский, так что религиозные праздники не совпадали. Я запомнила это — что у них всё смещено, не как у нас.

[u]Бунт[/u]

В ноябре 1946 года в Румынии прошли выборы. Победили коммунисты. Но часть населения была недовольна — они считали, что большевики подтасовали результаты. И они устроили бунт.

Напали и на воинские части. Погиб наш часовой.

Тогда семьям советских офицеров приказали сидеть по домам и не выходить на улицу.

И в тот день я увидела папу на белом коне.

Он прискакал домой среди бела дня, при оружии. Проведать нас, убедиться, что мы живы. Предупредить — за забор не выходить.

Он поговорил с мамой, посмотрел на меня, кивнул, а потом ускакал обратно.

Я запомнила этот образ на всю жизнь. Папа на белом коне. В военной форме. Серьёзный.

[u]Трамвайные рельсы[/u]

Я тогда не знала, но уже потом, когда выросла, папа рассказал мне, что трамвайные рельсы в Констанце — одесские. Румынские фашисты, отступая из Одессы, забрали их с собой и перевезли сюда. Я помню, как ходили трамваи по этим рельсам, и не знала, что они с советской земли.
Кстати, в Констанце следов войны почти не было.

[u]Возвращение[/u]

В марте 1947 года папина служба в Румынии закончилась. Мы вернулись в Магнитогорск.

Мне было шесть с половиной лет. Я увезла с собой несколько румынских слов, образ папы на белом коне, вкус рождественского угощения и память о чужом южном городе, где трамваи ходят по одесским рельсам.

С тех пор прошло восемьдесят лет. Но я помню почти всё...

123

Партнеры

Реклама