сегодня узник → Результатов: 3


1.

Солдаты и награды-2
(Начало- в истории 1 год назад, 22.06.2023, в https://www.anekdot.ru/id/1401722/)

В предыдущей части я рассказал о трех наиболее необычных, на мой взгляд, случаях на ВОВ, о которых довелось узнать в конце 70-х и далее, в ходе личных встреч с участниками событий.
Сегодня решил написать еще о нескольких случаях, о каждом из которых узнал тоже на основе личных встреч с участниками событий в конце 70-х, каждый из случаев тоже по-своему необычен.
Нумерация случаев- сквозная, начиная с предыдущей истории.

СЛУЧАЙ 4. Как и в предыдущей истории, услышал о нем, когда составе группы студентов и недавних выпускников проехал на велике в конце 70-х по боевому пути 96-ой гвардейской Иловайской дивизии, изначально сформированной в Сибири, освобождавшей Донбасс, начав от Сталинграда, после пленения там группировки Паулюса. За давностью лет уже стерлось, было ли это рассказано на территории России или Украины. (Визуально тогда мало что менялось, при перемещении с Ростовской области, до которой мы доехали, на Донбасс. Разве что надпись на дорожных указателях на степной дороге, если вчитаться, оказывалась "Колгосп..." вместо "Колхоз...", причем форма и цвет указателей были везде совершенно идентичные. Да и ушами улавливалась мало чем отличающаяся речь здесь и там, но с появлением некоторых новых словечек и как бы с большей напевностью в голосах. Например, дошкольная и младшешкольная деревенская детвора, с интересом разглядывая для них ранее невиданную конструкцию с блоком звездочек на заднем колесе велосипедов, обсуждала: "...Цепка слета, цепка перелета...". Это вместо русского "Цепь соскакивает, цепь перескакивает", в котором, по сравнению с украинским, ощущался как бы официоз, канцеляризм.)

В одном из колхозов (или колгоспов), где была предварительно согласована ночевка (типично на матах в пустующем летом школьном спортзале или в вагончиках на полевом стане) мы по приезду встретились с председателем в его кабинете. Он сказал, что в их колхозе ветеранов той 96-ой дивизии, по боевому пути которой мы едем, нет. Но он организует нам встречу с участником обороны Сталинграда, а именно известного на всю страну дома Павлова. Завтра утром этот участник обороны придет для этого сюда в кабинет, приходите и вы.
Это был крепкий мужчина, так выглядели обычно телохранители, появившиеся позднее в 90-х. Никаких наградных знаков на нем не было,- он был в белой нейлоновой рубашке с закатанными по локоть рукавами и серых тщательно отутюженных брюках, которые почти что облегали накачанные ноги. Нетипичный для колхозника облик усиливала красивая грива на голове- зачесанные назад еще густые волосы, и, похоже, модельная стрижка. В колхозе! Похоже, он следил за своей внешностью и производил впечатление на женщин. Никаких следов пристрастия к зеленому змию на лице у него не было.
Начал он свои воспоминания "с места в карьер", огорошив меня тем, что никаким выдающимся этот дом в тех боях не был, там было много таких же домов, где так же воевали. Всего им хватало, сказал он,- и оружия, и боеприпасов, и воды, и еды. Про связь и медобслуживание он ничего не сказал, но, по-видимому, они тоже были ими обеспечены. Иначе, полагаю, он упомянул бы об испытываемых трудностях. Они отстреливались. В одну из ночей к ним пробрался корреспондент с газеты. Поговорили с ним, он убыл. Потом уже, когда этот корреспондент уже как бы и подзабылся, к ним пришла газета с публикацией этого корреспондента о них, где корреспондент назвал этот дом "домом Павлова". Бойцы, прочитав статью, шутливо стали подначивать Павлова, что у него, оказывается, недвижимость в Сталинграде есть, целый дом!
Так с легкой руки корреспондента появилось историческое понятие "дом Павлова". И закончил свой рассказ ветеран вновь подчеркиванием, что они в этом доме не были уникальными, так воевали тогда и в других домах, просто к ним выпал случай пробраться в ту ночь корреспонденту.
Этого ветерана я до сих пор временами вспоминаю как пример скромного и порядочного человека. Который воевал не за славу.

СЛУЧАЙ 5. Эта встреча произошла уже точно в "колгоспе", где нам тоже предстояла ночевка. Встретивший нас председатель тоже сказал, что у них ветеранов 96-ой дивизии нет, но сегодня вечером он нам организует встречу с бывшим узником концлагеря "Бухенвальд". У них возле центральной усадьбы есть красивый ставОк (слово "пруд" на Украине я не припоминаю в речи), там сегодня вечером мы можем посидеть с пивком и послушать бывшего узника. Поздно вечером, когда уже изрядно стемнело, приехала бортовая, похоже только освободилась после полевых работ (шла уборочная). С десятилитровой заготовленной бутылью пива, с председателем и подошедшим бывшим узником Бухенвальда мы приехали к ставку, живописность которого уже трудно было разглядеть из-за сгустившейся темноты. Первым делом принялись разливать пиво в одноразовые стаканчики, пока совсем не стемнело. И тут я заметил, что на лице председателя колгоспа отразилось явное волнение. -Хлопцы, так что же вы хотели от этого человека?!- громко воскликнул он. Стало неловко, мы начали говорить, что конечно же, послушать его воспоминания. Разлив пива прекратился, все повернулись к бывшему узнику.
Бывший узник выглядел невысоким грузным деревенским мужичком с большим пузом, весом навскидку 90-95 кг. Ничего не рассказав о себе до концлагеря, он сразу начал свой рассказ со времени пребывания в концлагере.
В бараке концлагеря всегда царили идеальные чистота и порядок. И все были здоровыми. Кто заболевал, почти незамедлительно "вылетал в трубу" (крематория). Среди узников лагеря выделялся один, бывший советский моряк, мощный и крепкий. При пленении его он оказал яростное сопротивление, раскидал полвзвода гитлеровцев. И его решили держать в лагере как возможного "племенного жеребца" на будущее. Он был единственный узник во всем лагере, который носил не лагерную одежду, а морскую тельняжку и что-то поверх нее тоже из морской формы. Звали его, как я запомнил рассказчка, Фима.
В один из разов в лагерь прибыл транспорт с людьми, среди конвоиров был полицай. Руководство лагеря определило его в барак вместе с заключенными (Может, это был транспорт с оставляемой территории?). Через некоторое время в барак пришел Фима, сходу двинул полицаю в физиономию, сказав "Сейчас ты у меня вылетишь в трубу!". И ушел. Вскоре пришли несколько человек и потащили этого полицая к крематорию.

Самое большое количество смертей, которое довелось видеть этому узнику в Бухенвальде, было в день освобождения лагеря американцами. Американцы стали раздавать еду. Через некоторое время повсюду стали валяться трупы умерших от заворота кишок.
На другие сутки американцы спохватились, и стали раздавать только черный кофе без сахара, а также сухие галеты, и только.
Выживших узников взвешивали. В рассказчике было на тот момент веса то ли 36 то ли 37 кг. Глядя на рассказчика, очень трудно было себе это представить. Наверное, главной наградой для него было возвращение домой живым.
В завершение рассказчик пожелал нам успехов в учебе и работе. Рассказывал он уже в почти кромешной тьме, может оттого и рассказ его хорошо запомнился. Пиво так и осталось невыпитым, держать водителя с уборочной, пока мы на берегу ставка попьем пивка, было бы явно неуместным.

Действия американцев со щедрой раздачей еды длительно голодающим до сих пор не выходят у меня из головы. Чудовищное невежество или чудовищный эксперимент?

2.

Уважаемые собравшиеся, друзья!

Я один из тех немногих еще живущих, кто был в этом месте почти до последней минуты перед освобождением. 18 января началась моя так называемая «эвакуация» из Аушвица, которая через 6,5 дней оказалась Маршем смерти для более чем половины моих сокамерников. Мы были вместе в колонне из 600 человек.

По всей вероятности, я не доживу до следующего юбилея. Такова жизнь. Поэтому простите мне мое волнение. Вот что я хотел бы сказать, прежде всего моей дочери, моей внучке, которой спасибо, что присутствует здесь в зале, моему внуку, их ровесникам, а также новому поколению, особенно самому младшему, совсем юному, гораздо младше них.

Когда началась Вторая мировая война, я был подростком. Мой отец был солдатом и был тяжело ранен в легкие. Это была драма для нашей семьи. Моя мать была с польско-литовско-белорусской границы, там армии менялись, проходили туда-обратно, грабили, насиловали, сжигали деревни, чтобы ничего не оставить тем, кто придет за ними.

И поэтому можно сказать, что я знал из первых уст, от отца и матери, что такое война. И хоть Первая мировая была всего 20–25 лет назад, она казалась такой же далекой, как польские восстания XIX века, как Великая французская революция.

Когда сегодня я встречаюсь с молодыми, я понимаю, что через 75 лет, кажется, они немного утомлены этой темой: война, Холокост, Шоа, геноцид… Я их понимаю. Поэтому я обещаю вам, молодые люди, что не буду рассказывать вам о своих страданиях.

Я не буду вам рассказывать о моих переживаниях, двух моих Маршах смерти, о том, как закончил войну с весом 32 килограмма, на грани истощения.

Я не буду рассказывать о том, что было худшим, то есть о трагедии расставания с близкими, когда после отбора вы догадываетесь, что их ждет. Нет, не буду говорить об этом. Я хотел бы с поколением моей дочери, с поколением моих внуков поговорить о вас самих.

Я вижу, что среди нас президент Австрии Александр Ван дер Беллен. Помните, господин президент, когда вы принимали меня и руководство Международного аушвицкого комитета, мы говорили о тех временах. В какой-то момент вы сказали: «Auschwitz ist nicht vom Himmel gefallen — Аушвиц не упал с неба». Это, как у нас говорят, очевидная очевидность.

Конечно, он не упал с неба. Это может показаться очевидным, но есть в этом глубокий и очень важный для понимания смысл. Перенесемся на некоторое время воображением в Берлин начала 30-х. Мы почти в центре города.

Район называется Bayerisches Viertel, Баварский квартал. Три остановки от Кудамма, Зоопарка. Там, где сегодня находится станция метро Bayerischer Park, Баварский парк.

И вот в какой-то момент на скамейках появляется надпись: «На этих скамейках евреям сидеть запрещено». Можно сказать: неприятно, несправедливо, это ненормально, но ведь вокруг столько скамеек, можно посидеть где-нибудь в другом месте, ничего страшного.

Это был район, населенный немецкой интеллигенцией еврейского происхождения, там жили Альберт Эйнштейн, нобелевский лауреат Нелли Закс, промышленник, политик, министр иностранных дел Вальтер Ратенау.

Потом в бассейне появилась надпись: «Посещение этого бассейна евреям запрещено». Можно снова сказать: это неприятно, но в Берлине столько мест для купания, столько озер, каналов, почти Венеция, так что можно где-то в другом месте.

При этом где-то появляется надпись: «Евреям нельзя принадлежать к немецким певческим союзам». Ну и что? Они хотят петь, музицировать, пусть соберутся отдельно, будут петь.

Затем появляется надпись и приказ: «Еврейским, неарийским детям нельзя играть с немецкими, арийскими детьми». Они играли сами. А потом появляется надпись: «Евреям мы продаем хлеб и продукты только после 17.00». Это уже неудобно, потому что меньше выбор, но, в конце концов, после 17.00 тоже можно делать покупки.

Внимание, внимание, мы начинаем свыкаться с мыслью, что можно исключить кого-то, что можно стигматизировать кого-то, что можно сделать кого-то чужим.

И так медленно, постепенно, день за днем люди начинают с этим свыкаться — и жертвы, и палачи, и свидетели, те, кого мы называем bystanders, начинают привыкать к мысли, что это меньшинство, которое дало миру Эйнштейна, Нелли Закс, Генриха Гейне, Мендельсонов, иное, что оно может быть вытолкнуто из общества, что это люди чужие, что это люди, которые разносят микробы, эпидемии. Это уже страшно, опасно. Это начало того, что через минуту может произойти.

Тогдашняя власть, с одной стороны, ведет хитрую политику, потому что, например, выполняет требования рабочих. 1 мая в Германии никогда не был праздником — они, пожалуйста: в выходной организуют Kraft durch Freude, «Силу через радость».

Пожалуйста, элемент рабочего отдыха. Они способны преодолеть безработицу, умеют играть на чувстве национального достоинства: «Германия, поднимись с колен Версальского позора. Возроди свою гордость».

И одновременно эта власть видит, что людей постепенно охватывает черствость, равнодушие. Они перестают реагировать на зло. И тогда власть может себе позволить дальнейшее ускорение процесса зла.

А дальше идет уже насилие: запрет принимать евреев на работу, запрет эмиграции. А потом быстро наступает отправка в гетто: в Ригу, в Каунас, в мое лодзинское гетто — Литцманштадт.

Откуда большинство будет потом отправлено в Кульмхоф, Хелмно, где будет убито выхлопными газами в грузовиках, а остальные пойдут в Аушвиц, где будут умерщвляться “Циклоном Б” в современных газовых камерах.

И здесь подтверждается мысль господина президента: «Аушвиц не упал вдруг с неба». Аушвиц топтался, семенил маленькими шажками, приближался, пока не случилось то, что произошло здесь.

Моя дочь, моя внучка, сверстники моей дочери, сверстники моей внучки — вы можете не знать имени Примо Леви. Он был одним из самых известных заключенных этого лагеря. Примо Леви когда-то сказал: «Это случилось, а значит, может случиться. Значит, это может случиться везде, в любом уголке Земли».

Я поделюсь с вами одним воспоминанием: в 1965 году я учился в США, где тогда был пик борьбы за права человека, гражданские права, права афро-американцев. Я имел честь участвовать в марше с Мартином Лютером Кингом из Сельмы в Монтгомери.

И тогда люди, узнавшие, что я был в Аушвице, спрашивали меня: «Как вы думаете, это, наверное, только в Германии такое могло быть? Может ли быть где-то еще?»

И я им говорил: «Это может случиться и у вас. Если нарушаются гражданские права, если не ценятся права меньшинств, если их отменяют. Если нарушается закон, как это делали в Сельме, то это может произойти».

“Что делать? Вы сами, — говорил я им, — если сможете защитить Конституцию, ваши права, ваш демократический порядок, отстаивая права меньшинств, тогда сможете победить”.

Мы в Европе в основном исходим из иудео-христианской традиции. И верующие, и неверующие принимают в качестве своего цивилизационного канона десять заповедей.

Мой друг, президент Международного аушвицкого комитета Роман Кент, выступавший здесь пять лет назад во время предыдущего юбилея, не смог сегодня прилететь сюда.

Он придумал 11-ю заповедь, которая является опытом Шоа, Холокоста, страшной эпохи презрения. Звучит так: не будь равнодушным.

И это я хотел бы сказать моей дочери, это я хотел бы сказать моим внукам. Сверстникам моей дочери, моих внуков, где бы они ни жили: в Польше, в Израиле, в Америке, в Западной Европе, в Восточной Европе. Это очень важно. Не будьте равнодушными, если видите историческую ложь.

Не будьте равнодушными, когда видите, что прошлое притягивается в сиюминутных политических целях. Не будьте равнодушными, когда любое меньшинство подвергается дискриминации. Суть демократии в том, что большинство правит, но демократия в том и заключается, что права меньшинства должны быть защищены.

Не будьте равнодушными, когда какая-либо власть нарушает принятые социальные договоры, уже существующие. Будьте верны заповеди. 11-й заповеди: не будь равнодушным.

Потому что если будете, то оглянуться не успеете, как на вас, на ваших потомков с неба вдруг упадет какой-нибудь Аушвиц

Мариан Турский, 93-летний бывший узник Аушвиц-Биркенау

Перевод Антона Рассадина

3.

В пятницу 5 марта обзвонил всех приятных мне девушек, не настолько близких, чтобы беспокоить их 8-го. Это же никакой личной жизни в праздник, если все кто попало примутся поздравлять в этот день.

Одна за разговором поделилась занятной историей - ее бывший был преподаватель чего-то политического в московском университете, а хобби его заключалось в том, что он писал разгромные статьи в адрес тиранического, просто фашистского путенского режима, душащего свободу слова.

Некоторый комизм этим статьям придавало то, что он публиковался под своим именем, с указанием своей должности для пущей солидности, в изданиях, которые не запрещены в России уже многие годы. Никто и не думал увольнять его за это - крупный ученый по всей видимости, цитирование в зарубежных научных журналах прекрасное.

Параллельно он, задыхаясь от ужасов режыма, внимательно следил за вакансиями по своей специальности в стране подлинной демократии - США. Узник совести неустанно слал заявки. И везде облом.

Но наконец его хирш достиг таких размеров, что парня приняли на работу в какой-то американский институт политических исследований. Оформили рабочую визу. Счастливый чувак уехал в страну своей мечты.

Но странное дело - вместо того, чтобы забыть уже наконец об этом кошмаре России, он активизировался! Наконец ему дали высказаться до конца! Он стал делать это с утроенной энергией. Прямо как на работе.

Однако, черт его дернул ляпнуть однажды в соцсети, не выйдя из волны обличений в адрес фошисткого российского режыма, что-то язвительное в адрес американской свободы слова. Вышибли с работы на следующий день. Вскоре забанили и его блог. Без предыдущих публикаций на нем он вообще никто и звать его никак. Нелицо по Оруэллу.

Найти после этого работу по его специальности в США, где все скринится в Интернет за секунды - это как волчий билет в исторических терминах кровавых злодеяний царского режыма.

Чисто теоретически, его никто не выгоняет из США. Рабочая виза продолжает действовать. Но срок ее конечен. За оставшееся время можно сделать очень многое в стране развитой демократии и свободы слова. Можно подработать полотером или мойщиком машин. Если хорошие навыки вождения, можно попробовать и таксистом. Если хороший нетворкинг, можно выгуливать собачек, побыть бебиситтером или по уходу за престарелыми. Можно подрядиться на обзванивания всех подряд с выгодными предложениями только на сегодня. Если подучиться - можно и парикмахером, и массажистом. Все пути открыты. Но самое мудрое - открыть свой собственный успешный бизнес. В котором ты сам откроешь себе вакансию по рабочей визе. Даже если это получится - о своих взглядах на свободу слова лучше молчать в тряпочку. И вряд ли получится успешный бизнес у профессора, посвятившего свою жизнь обличениям свирепого российского режыма. Это IQ тест. Аннушка разлила масло.

Профессор однажды покатится из страны свободы слова обратно в самое лоно деспотического режима - г. Москву. Его туда просто выпрут из США. Обличать далее, но вернув обратно на сук, на котором он сидел - преподавание по специальности в стране исконного проживания. Со всем своим свободомыслием.

А я продолжаю думать, что свобода слова - это хорошо. Но не такая, какая сейчас в США. Свобода слова, как и осетрина, бывает только первой свежести, и нет никакой более. Несчастье США в том, что там она порядком протухла.

Партнеры

Реклама