Анекдоты про зимой |
1404
Жили-были две подруги, которые ежедневно, в поте лица трудились
на местной швейной фабрике. Звали их Вера и Надежда соответственно.
Проживали они в одной комнате на восьмом этаже общежития.
Ходили в ватных телогрейках типа "фуфайка".
Естественно в общаге у них бывали и мужики.
Потом одна из них выехала из общаги и года три они не виделись
Однажды зимой Надежда встретила подругу и чуть в обморок не упала:
Вера была одета в норковую шубу, на голове у неё пыжиковая шапка,
а на ногах итальянские сапожки.
Разговорились и Надежда спрашивает подругу:
"Вера! Как ты смогла всё это приобрести? Где взяла деньги?"
Та, небрежно закуривая дорогую сигарету MALBORO, рассказывает, как у неё
это получилось.
"Я договорилась с комендантом и он переселил меня
на первый этаж. А электрик по моей просьбе подвёл мне кнопку
от звонка под кровать.
По выходным вечером шла на танцы. Там знакомилась с прилично
одетым мужчиной. Приглашаю его к себе.
По пути он приобретает шампанское, коньяк и шикарную закуску.
Приходим ко мне, ужинаем, после чего, естественно, в койку.
Через небольшое время я незаметно нажимаю на кнопку, раздается звонок
и я ему говорю:
"Ой, муж вернулся!"
Мой "клиент", недолго думая, выпрыгивает из окна и столько его и видели.
А мне остаётся его одежда и деньги. Вот так"
Прошло три года. Подруги снова встретились.
Вера как прежде "цветёт и пахнет", а Надя по-прежнему в фуфайке.
Вера её спрашивает:
"Ну ты чего опять такая? Я же тебя научила!"
А Надежда подробно рассказывает.
"Нашла я приличного на вид мужика, пригласила к себе.
Поужинали и легли в койку. Через несколько минут нажала на кнопку
и говорю: "Ой, муж вернулся!" А того парализовало и он
перестал двигаться. Как я не пыталась его поднять - не получилось.
Вот так и живём с ним уже три года. А он лежит и только бубнит:
"Ку" да "Ку".
И я его три года кормлю,пою.
Вот только вчера первый раз сказал:
"Курва ты! Где ж твой муж? Я ж его три года жду!"
|
1405
Про Ваню-отшельника. Часть вторая.
Я уже рассказывал про Ваню — о том, как он грациозно удрал в горы от правосудия и остался там навсегда, решив, что природа — лучший адвокат.
В первое время Ваня ещё снисходил до незнакомых людей: скучно всё-таки человеку, когда единственный собеседник — это эхо. Один турист мне как-то рассказывал:
— Идём мы по ущелью. Впереди вдруг вырисовывается Ваня в окружении толпы туристов, у которых явно не было выбора. Что-то он им увлечённо задвигает. А нас он до этого уже знатно достал своей болтовнёй, так что мы решили технично пройти мимо. Но этот вечно бухой Маугли оскорбился в лучших чувствах. Взял ружье, взял Стаса на мушку и ласково так орёт: «Стас, стой, а то стрелять буду!» Сервис, от которого невозможно отказаться. Пришлось остаться. Пообщались три часа, еле отвязались. Стас почему-то обиделся.
В следующий раз Ваня нас встретил, правда, далеко было. Это чудо природы издалека показывает знаками, что стрелять, так и быть, не будет — в крайнем случае пойдёт в рукопашную. Мы помахали рукой: «Нет, спасибо, братан, только не сегодня».
Я встретил его в районе 2005-го, плюс-минус. К незнакомым он тогда уже не подходил — видимо, догадался, что менты могут засылать в горы агентов под видом невинных грибников. Всё-таки двух людей порешил, не хухры-мухры, а солидное резюме. Я пошел в горы с товарищами, и он нас вычислил.
Картина маслом: небольшого роста, военная одежда советского солдата, ружье, очки и бинокль — полный комплект горного хипстера. Я занимался костром, как и положено бесправным новичкам в горах, и Ване это дико понравилось:
— Ай, молодец, ай, настоящий охотник! (Ага, великий укротитель хвороста).
Попутно Ваня милостиво поделился разведданными: рассказал, что видел издалека людей, переходивших границу.
Я, со всей своей юношеской непосредственностью:
— А они вас видели?
Ваня посмотрел на меня как на дебила:
— Ты с дуба упал и на муравейник рухнул?! Да если бы они меня увидели, они бы меня прямо там и застрелили!
— Действительно.
Сейчас, с высоты своих 45 лет, я понимаю, что вопрос был лауреатом премии «Дурость года». Переходы туда-сюда в тех местах — дело обыденное, а свидетели в этом деликатном бизнесе живут очень недолго. Террористы, наркоторговцы и прочие солидные предприниматели много не церемонятся.
Потом я пошел в горы с ночевкой, опять с товарищами — точнее, с тётей Олей и тётей Ларисой. Ваня запеленговал женщин и моментально «законнектился» к нашему вай-фаю. Ой, у кренделя был не просто дефицит общения, там была информационная засуха библейского масштаба. С шести вечера до полуночи у него рот не закрывался, генерируя тонны бесценных историй. Девчонки — существа ангельски терпеливые, но я в какой-то момент сломался:
— Дядь Вань, давайте спать уже, а?
Крендель недоволен, что его сольный концерт прерывают:
— Иди спи, кто тебе мешает?
И продолжает радиовещание, хотя его уже никто не слушает и даже не поддакивает для приличия. Ля-ля-ля...
— Дядь Вань, ну давайте спать уже, а?
— Иди спи, кто тебе мешает?
Когда уснули все, включая окрестных птиц, радиостанция «Ваня-FM» наконец заглохла. Слава Создателю!
Как прошло утро, я уже не помню за давностью лет. Поели, попили, пошли домой. А Ваня, кажется, пошел высматривать в бинокль других жертв. Спасибо этим друзьям, пойдём к следующим — общаться без перерывов на вдохи и выдохи.
Как-то зимой Ваня вспомнил, что он не только гроза ущелий, но и горячий мужчина. В городе его ждала дама сердца — женщина смелая, раз уж её не пугал кавалер с ориентировкой в местном ОВД. Ваня почистил зубы хвоей, стряхнул с шинели прошлогодний мох и совершил дерзкий рейд в цивилизацию.
Любовь — штука прекрасная, но возвращаться в родные скалы пришлось в самый разгар январского дубака. Пробираясь сквозь метель, Ромео горного масштаба понял, что батарейка садится. Решив прилечь «всего на пять минуточек» прямо на сугроб, Ваня благополучно отключился.
Просыпается: утро, солнце, красота, а ноги и руки работают в режиме «дерево». Ваня попытался встать, но тело сказало: «Приятель, мы теперь памятник». Еле-еле, матерясь на ультразвуке, он разогнал кровь по суставам. Кое-как поднялся, сделал шаг, но координация подвела — Ваня поскользнулся и кубарем полетел с обрыва вниз. Скатываясь со склона со скоростью лавины и собирая боками все встречные кусты, он мысленно прощался с любовницей, ружьем и свободой. Затормозил Ваня лицом в сугробе на самом краю пропасти. Живой, целый, но абсолютно трезвый и с четким осознанием: бабы — это зло, горы — это надежно.
Два года Ваня вёл личную вендетту против вожака горных баранов. Серьезный авторитет среди копытных. Ваня из-за него два года сидел на вегетарианской диете, злой как черт.
Но пуля — дура, а Ваня — настойчивый. В конце концов удача повернулась к отшельнику лицом, а к барану — боком. Финальный выстрел оборвал карьеру профессора. Ваня подошел к поверженному врагу, посмотрел в его мудрые глаза и... не смог его съесть. Разделать такого интеллектуала на шашлык?Нет!
Он ушел так же, как и жил — не спрашивая ни у кого разрешения. Горы, которые укрывали его четверть века от судов и законов людей, в конце концов забрали его себе насовсем. Ваня умер в своей хижине, один, наедине с вечными вершинами, которые никогда его не судили.
Нашли его поздно. Горы забрали своего Маугли, укутав его снежным саваном и отпев штормовыми ветрами. Суд человеческий до него так и не дотянулся — Ваня выбрал высшую инстанцию.
ГОСТ
|
|
1407
Сулико
Я могилу милой искал,
Но ее найти нелегко.
Долго я томился, страдал:
«Где же ты, моя Сулико?»
(с) Грузинская песня
Сколько я себя помню, мне всегда задавали вопрос по поводу моей национальности. Или наоборот, вопрос был сразу с предполагаемой национальностью. У меня темные волосы, глаза и смуглая кожа: про таких, как я говорят: «восточная внешность». Причем, с возрастом ситуация не сильно поменялась. В новой компании обязательно найдется человек, который задаст мне вопрос о моем происхождении) И вот за всю свою жизнь кем я только не была, лидировали армянка, грузинка и цыганка. А так, и молдаванка, и итальянка, сейчас, например, я - Сальма Хайек (это самое частое сравнение, которым люди сразу пытаются со мной поделиться), видимо, с годами во мне просыпаются гены моего неизвестного мексиканского прадедушки. Сейчас мне это даже забавно, а в детстве очень ранило, тем более, единственные корни, которые у меня есть, кроме русских – еврейские и то всего 12,5 процентов, и то по папиной линии (ну и к сожалению, еврейская хитрость тоже обошла меня стороной) В общем, я считала и считаю себя русской, а люди вокруг – ну тут уж кто во что горазд!
В школе я себе не нравилась: мне казалось, что звезды сошлись не так. Я хотела быть худенькой и невысокой, а была большой и окладистой с круглым лицом и пухлыми щеками, а из-за постоянных вопросов - хотела быть блондинкой с голубыми глазами. Мне по детству блондинки казались какими-то неземными принцессами: легкими, воздушными и милыми) Жизнь, конечно, внесла свои коррективы)
И вот, когда я училась в 6-м классе, мальчики из 8-х классов решили, что звать меня должны Сулико, и бегая за мной по школе, все время искали мою могилу, распевая иногда на несколько голосов во всю дурь: «Где же ты моя, Сулико?». Началось, как обычно, с одного - двух человек, а конкретно с мальчика Димы, который донимал меня больше всех, а потом это подхватила вся школа. Как же я страдала. Смотрясь каждое утро в зеркало, я пыталась понять, что можно сделать, чтобы моя внешность была похожа на русскую. И конечно, нашла решение: все дело в цвете волос - надо их просто покрасить в светлый цвет. Ага, конечно, разрез глаз и цвет кожи, вообще никакой роли не играют…) Просто покрасить не получилось – пигмент был очень стойким. Я спала с гидроперитом на волосах, в итоге мои пушистые вьющиеся волосы превратились в сомнительную жесткую солому (спасибо, что не выпали совсем), но лицо от этого более русским не стало) Если до, я была похожа на благородную армянку, то после – на женщину, торгующую овощами на рынке. Лицо круглое, я очень быстро и сильно краснела (вот прям цвет свеклы): вокруг этого бордового шара сосульками свисали желтые, абсолютно безжизненные волосы. В общем такая Страшила только с армянскими корнями и абсолютно точно без мозгов. В общем, ситуация не поменялась. Я, конечно, пыталась огрызаться и обзывать в ответ – но куда там – их было слишком много. Поселок у нас был не очень большой, и я часто встречала своих обидчиков на улице, и если не успевала свернуть, то вслед мне всегда неслась песня). Мне было очень обидно, я не хотела идти в школу, а там старалась мелкими перебежками проскочить из класса в класс. Длилось это года полтора, и я уже боялась, что окружающие забудут мое настоящее имя)
И вот как-то зимой я пошла в магазин. На ступеньках стоял Дима с компанией, и увидев меня, конечно, сразу начал петь. Он спел: Где же ты моя Сули…» и на последнем слоге сделал шаг вниз, поскользнулся и проехал на попе по ступенькам. Получилось: «Сулико-ко-ко-ко-ко». Его компания начала смеяться – это было эффектно, а на меня снизошло вдохновение) Я сказала, что в роду у меня были цыгане, и если кто-нибудь когда-нибудь еще раз решит назвать меня так – то я наведу порчу, и ни одна девушка больше не посмотрит в их сторону. «А тебе последнее предупреждение! В следующий раз будет больнее!» - зловеще сказала я Диме. Для убедительности - подняла глаза к небу, пробормотала пару строчек из какой-то песни, шевеля губами, и сделала взмах руками в сторону обидчиков. Как ни странно, это произвело впечатление) Потом, когда кто-то забывался и пытался назвать меня по привычке, я делала «страшные» глаза, и человек сразу успокаивался) Постепенно все закончилось, я вздохнула свободно и ходить в школу стало, значительно, приятнее)
А потом, в новых компаниях, когда меня спрашивали какой я национальности, я вдохновенно выдумывала истории об отце – испанце, о прапрабабушке турчанке, которую взяли в плен, о цыганском таборе, из которого меня украли в детстве) В общем, я начала развлекаться) Что характерно, чем большую ерунду я выдумывала, тем больше люди мне верили. Ответ, что я русская, никого не удовлетворял, а вот истории все слушали, затаив дыхание. Если бы мой папа знал, что он прошел сложный путь цыганского барона, итальянского графа, беглого грузина, был потомком армянских аристократов – он бы очень удивился) Да что уж там, один раз он был даже арабом)
Моя дочь, имея голубоглазого светловолосого папу, получила, конечно же, мой цвет волос и глаз – видимо, очень сильные гены) Но ей, в отличие от меня в детстве, нравится быть брюнеткой с карими глазами) И это меня очень радует, потому что с годами я поняла, что быть брюнеткой очень даже неплохо) Да что уж там, и Сулико прекрасное имя) Оказывается с грузинского переводится как «душа». И что я так переживала)
Всем добра)
P.S. Но вы помните: если что - у меня цыганские корни…) Держите коней на привязи)
|
|
1408
Колхозники в позднем СССР очень любили учащихся, особенно студентов . Любили братской любовью «халявщиков и непартнеров».
Чтобы спасти студентов от психического и физического истощения, добрые сельские волшебники с болью и слезами отказывались брать в свои намозоленными гранеными стаканами руки различные вилы-лопаты, чтобы дать возможность бледным студеозам укрепить свое пошатнувшееся здоровье с помощью простых, но очень эффективных физических и, если получится, то и духовных практик, дабы слиться в экстазе с матушкой-землей-кормилицей в борьбе с ежегодной российской напастью — урожаем.
В один из таких не очень солнечных сентябрьских дней 1990 года эта «счастье» докатилось и до нашего техникума.
Но счастье нужно заслужить, выстрадать, поэтому нашими кормчими-руководителями путем сложных логистических схем выбирался по возможности максимально удаленный колхоз в области. Нам достался где -то под Кемерово. Это более 300 километров в одну сторону, туда обратно — более 600. Сложно понять тогдашнюю логику — вокруг Новокузнецка тоже было полно колхозов, но почему то не один из них не подходил для наших трудовых подвигов. Но Родину не смущали никакие расходы — по приблизительным прикидкам, чтобы «отбить» потраченный бензин и аренду автобуса, нам нужно было собирать трюфеля или на худой конец какие -нибудь манго-авокадо.
Но нас повезли почему-то копать картошку.
С каждым проеханным километром в нас крепло желание помочь друзьям-колхозникам в их борьбе с урожаем — так и представлялось, как они, без сна, без отдыха в поте лица с утра до ночи работают на благо нашей необъятной Родины, чтобы накормить ее сынов-белоручек.
Несколько офигевшие после почти 4х часовой поездки, мы в итоге прибыли на заветное «Поле Чудес», где увидели уходящие в дальнюю даль бескрайние поля картофеля, с которых нужно было собрать то, что навыковыривал из матушки- земли трактор-картофелекопалка.
А если конкретнее— нужно было разбиться на мини-бригады по 4 человека, выбрать себе вспаханный рядок шириной около 2х метров, с которого далее собирать и утаскивать ведрами картошку к машинам, где засыпать ее в мешки.
Озвученный бригадный план — «отсюда и до конца ряда», который заканчивался где-то на горизонте, там где поле упиралось наконец в березовую рощу, нас мягко говоря не порадовал — по примерным прикидкам, раньше чем к вечеру мы до туда не доберемся.
В качестве последнего штриха к этому «театру абсурда» недалеко от нас живописно расположилась группа местных колхозников, судя по всему, начавших уже с утра праздновать наш приезд с видом помещиков, которым наконец доставили свежих батраков-крепостных.
Горя праведным гневом, я пошел к ним восстанавливать справедливость, пытаясь разобраться, с фига ли мы должны переться черти знает куда (а по поздневечернему возвращению еще и самостоятельно учить пропущенные темы), чтобы работать за эту группу «болельщиков в полосатых фуфайках», которые почему то нихрена не делали (и судя по всему, и дальше не собирались) в разгар их трудового (к тому же оплаченного) рабочего дня - может они вместе с нами картошку собирать будут, всяко быстрее будет.
Колхозники меня встретили стойким перегаром и лекциями о взаимопомощи и взаимовыручке.
Мой вопрос, хорошо ли они готовятся к теоретической механике, основам электротехники и др. предметам, как идет изучение законов Кирхгофа и буравчика - ибо в качестве взаимопомощи мы ждем их зимой помогать нам сдавать сессию, был воспринят, мягко скажем, без энтузиазма. Мне наглядно продемонстрировали принцип действия того самого правила буравчика на примере бутылки какого-то «шмурдяка», после чего высказали всё, что думают об «шибко умных, у которых молоко на губах не обсохло» ну и много чего другого непечатного из серии «Работайте, негры - студенты, солнце еще высоко».
Хорошо, раз так, мы приняли вызов.
Наша дружная и слаженная команда быстро поняла суть лидерства — нужно просто совсем на немного постоянно опережать других.
Это выглядело так: впереди бежал самый быстрый — Леха и разбрасывал по соседним рядам картошку, далее бежали мы с Андрюхой с серьезно-сосредоточенным лицами, делая вид, что закидываем картошку в ведра - стуча об его дно самой мощной картофелиной, издавая тем самым оглушительный грохот, который явно за нас сам говорил, что мы передовики и молодцы. Далее, завершающим, прыгал самый массивный — Вадик, прыгал он не просто так, а метко втаптывая не замеченные предыдущими «сборщиками» клубни.
Когда все-таки набиралось ведро, я гордо-демонстративно, чтобы все заметили и прониклись, относил его и медленно и торжественно пересыпал в мешок.
Так мы стали передовиками и совершили в кратчайшие сроки героический трудовой подвиг — выполнили план, добежав до заветного окончания ряда, после чего злорадно показывали факи колхозникам, которым правда, уже было не особо до нас — ибо празднование «дня урожая» у них продолжалось и, судя по всему, не собиралось заканчиваться — я так понимаю, в этом и была основная причина необходимости помощи им со стороны студентов.
|
|
1409
Про Клеопатру (для автора истории про Геннадия). Был период, когда из Узбекистана мешками везли к нам черепашек с ладонь размером. Вот одна из них попала к нам. Поскольку из сказочных южных песков - назвали Клеопатрой. Эта скотинушечка никакой эмпатии к нам не проявляла. Только голову и лапы втягивала, когда брали в руки. В коробке прожила недолго: однажды во время ползания по кухне нашего развлечения ради заползла под холодильник, там и осталась. Теплый компрессор стал для нее надежным приютом. Аппетит был не очень, пока не распробовала вареный горох. Может в пустынях он где-то растет, на ее далекой родине, не знаю. Но осваивала горох она лихо, причем именно вареный. Жизнь наладилась, появились даже рефлексы. Каждый день в районе полудня змеиная голова в чешуях высовывалась из под холодильника, увидев обед - вылезала вся черепаха. Рот медленно открывался, горох глотался целиком. Потом рептилия разворачивалась к нам задом с треугольным хвостиком, делала «спасибо» и уползала до завтра. Через несколько месяцев мы заметили, что она здорово подросла, и последнее кольцо на панцыре было раза в четыре шире остальных. Горох дал зону роста. Летом на даче поселили мы черепаху в теплицу. Там было вообще супер, тепло, светло, горох носили ей (ела только вареный). Прирост был внушительный. Да, чтоб не удрала, в панцыре с краю маленькую дырочку просверлили, леску вдели, к колышку привязали. Пасись! Соседи угорали. Следующей зимой черепаха выползала с трудом, того гляди застрянет. Порции гороха росли. У холодильника ножки раскрутили на максимум. На второе лето все было организовано так же, и деревенские дети посещали теплицу посмотреть на диковинную черепаху, не спеша гуляющую между помидор в теплице. Но бурный рост и набор сил оказал всем плохую услугу. Однажды мы не нашли черепаху: она сорвалась с колышка и убежала. Поисковая операция с привлечением всей местной детворы была безрезультатной. Соседи до конца лета потешались над сбежавшей черепахой. В общем, нечего ей было свободы искать. Сидела бы на к колышку привязанная, уже с тазик была бы наверное.
|
|
1410
[B]Констанца, 1946–1947[/b]
[i]Рассказ Лиды[/I]
Меня зовут Лида. Мне шесть лет. Мы приехали в Румынию в августе 1946 года. Папа — Павел Петрович — служит здесь интендантом Советской Армии. Мама — Анна Николаевна — поехала с ним. И я, конечно, тоже.
Поселились мы в городе Констанца. На бульваре Регины Марии (Королевы Марии). Дом был большой, старый, принадлежал одному зажиточному румыну. У него был ресторанчик, а ещё он сдавал квартиры – несколько двухэтажных домов в глубине двора. Наша квартира находилась на втором этаже. Ресторан стоял на проспекте Регины Марии, второй дом от перекрёстка с второстепенной улицей.
Сначала я не знала, что мы в чужой стране. Для меня это был просто новый город. Тёплый, южный, с широкими улицами и зелёной травой, которая не желтела даже зимой. Один раз выпал снег — он лёг на газон и быстро растаял. Больше я снега не видела за всю зиму.
[u]Уклончивый ответ[/u]
Однажды мы с папой и мамой пошли в порт. Там стояли наши военные катера. Я тогда ещё не знала, что это такое — просто большие корабли с красными звёздами. Мы подошли к одному из них. На палубе колол дрова юнга — парень лет шестнадцати, наверное.
Папа окликнул его:
— Здравия желаю! Ну что, как дела? Куда направляетесь?
Юнга ответил не по уставу, но как надо. Он поприветствовал папу, а на вопрос о планах ответил уклончиво: «А кто его знает? Куда капитан прикажет, туда и пойдём...». Папа не стал допытываться. Он был военным и понимал, что матросы и солдаты не должны говорить о маршрутах даже своим, даже если спрашивает офицер, хоть и "сухопутный".
Мы пошли дальше. Я запомнила запах моря и дерева, которое кололи на дрова. И ещё — как важно военному не говорить лишнего.
[u]Баня[/u]
Несколько раз мама брала меня с собой в баню. Это было необычное место. Раздевалка находилась на втором этаже. Там было очень чисто — на полу лежала мягкая ковровая дорожка, а стены были украшены зеркалами до потолка.
Лестница, ведущая вниз, была светлой и гладкой — мама сказала, что она мраморная. Лестницу тоже покрывала ковровая дорожка. На первом этаже была сама помывочная — кафель, душевые, скамейки. За отдельную плату можно было принять ванну, но мама не стала заказывать — мы просто помылись под душем.
Я потом, уже взрослой, вспоминала эту баню как что-то почти сказочное. Советские бани были попроще, без ковров и мрамора. Но они были свои, родные. А здесь было чужое, но очень красивое.
[U]Как я ходила в штаб[/u]
Мама как-то отправила меня в штаб к отцу — передать обед. Она вывела меня на улицу Королевы Марии и сказала:
— Иди всё прямо-прямо. Придёшь в штаб.
Я знала дорогу. Мы уже бывали там раньше. И я пошла. Прошла километр, наверное, может, чуть больше. Передала корзинку с едой, и вернулась.
Тогда мне это казалось простым делом. А через много лет я поняла, что мама рисковала — отправить шестилетнюю девочку одну по чужому иностранному городу. Но тогда люди были другими. Или просто не думали об опасностях – война же закончилась...
[u]Рынок и румынские слова[/u]
Мама часто ходила на рынок. Иногда она брала меня с собой. Несколько раз мы ходили туда с девушкой, которая работала в ресторане у хозяина и свободно говорила по русски. Видимо, её родители приехали сюда из Бессарабии ещё до революции.
Мы переходили широкий проспект Короля — бульвар, где ездили машины. Светофоров и регулировщиков тогда не было. Мы останавливались на краю, ждали, когда машин станет меньше, и бежали. Проспект был метров пятьдесят, не меньше.
Позже я узнала, что это был проспект Кароля 1 (ударение на первый слог). Но мы не знали подробностей и называли его, как слышали.
Я запомнила несколько румынских слов:
Лаптэ — молоко.
Пынэ — хлеб.
Буна зия — добрый день.
Ла реведерэ — до свидания.
Мулцумэск — спасибо.
Шти романэшти – по румынски говорите?
Нищие часто просили хлеба. И я слышала это слово — «пынэ» — снова и снова. А уличные торговцы кричали, предлагая свой товар. Я запомнила это как «Акуджи!». Папа потом объяснил мне, что это просто рыночные выкрики — «Кому молока?», «Кому того-то?».
[u]Соседская драка[/u]
В соседнем доме жил один служащий — не военный, но в красивой форме. Однажды к нему пришёл знакомый. Они выпили, повздорили и вышли на улицу выяснять отношения. Дрались они не кулаками, а пощёчинами. Я смотрела из окна вместе с родителями.
Папа посмеялся:
— Наши бы тут устроили… А эти – как барышни.
А оказалось, что в Румынии были такие законы: если бьёшь открытой ладонью — статья легче. Если кулаком — хуже. И тот приятель был из полиции. Вот почему они дрались так «интеллигентно».
[u]Рождество[/u]
На Рождество или Новый год — я уже не помню точно — хозяева принесли нам традиционное румынское блюдо. Свинину, запечённую с черносливом. Хозяева были православные, как и мы, но церковный календарь у них был григорианский, так что религиозные праздники не совпадали. Я запомнила это — что у них всё смещено, не как у нас.
[u]Бунт[/u]
В ноябре 1946 года в Румынии прошли выборы. Победили коммунисты. Но часть населения была недовольна — они считали, что большевики подтасовали результаты. И они устроили бунт.
Напали и на воинские части. Погиб наш часовой.
Тогда семьям советских офицеров приказали сидеть по домам и не выходить на улицу.
И в тот день я увидела папу на белом коне.
Он прискакал домой среди бела дня, при оружии. Проведать нас, убедиться, что мы живы. Предупредить — за забор не выходить.
Он поговорил с мамой, посмотрел на меня, кивнул, а потом ускакал обратно.
Я запомнила этот образ на всю жизнь. Папа на белом коне. В военной форме. Серьёзный.
[u]Трамвайные рельсы[/u]
Я тогда не знала, но уже потом, когда выросла, папа рассказал мне, что трамвайные рельсы в Констанце — одесские. Румынские фашисты, отступая из Одессы, забрали их с собой и перевезли сюда. Я помню, как ходили трамваи по этим рельсам, и не знала, что они с советской земли.
Кстати, в Констанце следов войны почти не было.
[u]Возвращение[/u]
В марте 1947 года папина служба в Румынии закончилась. Мы вернулись в Магнитогорск.
Мне было шесть с половиной лет. Я увезла с собой несколько румынских слов, образ папы на белом коне, вкус рождественского угощения и память о чужом южном городе, где трамваи ходят по одесским рельсам.
С тех пор прошло восемьдесят лет. Но я помню почти всё...
|
|
1412
рассказ не мой
***
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Но про палубу сторожевого корабля Северного флота в Писании благоразумно умолчено.
(Апокрифическое флотское предание)
Британский математик Джон Литлвуд, человек, несомненно, выдающегося ума и комфортной академической прописки, однажды вывел закон чудес. Согласно его выкладкам, чудо — это событие особой значимости с вероятностью один на миллион. Литлвуд посчитал время бодрствования человека, количество событий в секунду и пришел к выводу: при таком математическом раскладе чудо должно происходить с каждым из нас примерно раз в месяц. Если брать всю жизнь, утверждал британец, шанс один к миллиону — это сущий пустяк.
Читал я эти выкладки много позже, сидя в теплом кресле, и думал: засунуть бы этого Литлвуда в город Полярный образца тысяча девятьсот девяносто второго года. На пирс, где швартуются сторожевые катера охраны водного района. Там бы его математика дала трещину шириной с Марианскую впадину. Потому что в Полярном чудес не было. Чудом там считалось, если на камбузе давали масло, если командир сходил на берег трезвым и если ветер с Баренцева моря не пытался вырвать твою душу через уши. Вероятность этих событий стремилась к отрицательным величинам.
Но однажды чудо к нам все-таки прислали. Прямо с распределителя ПТК. Чудо было невысокого роста, носило шинель, стоящую колом от фабричной пропитки и мороза, имело оттопыренные уши и откликалось на имя матрос Иван Чудов
Эту историю автор услышал в Полярном от матроса того самого корабля, когда рядом у стенки стоял корпус К-407. Полярный тогда был не город, а форма наказания, выданная Северным флотом под видом места службы: ветер, бетон, ржавчина, мокрая шинель и вечное чувство, что Господь сотворил мир, а потом махнул рукой на Кольский полуостров.
Матрос рассказывал про СКР «Задорный» — большой сторожевой корабль проекта 1135 «Буревестник». Красивая серая дура, ощетинившаяся железом, гордостью и корабельным идиотизмом. В бригаде его, конечно, звали «Задротный» — потому что народ у нас всегда сначала крестит, потом уже читает документы.
И вот на этот корабль однажды прибыл матрос Ваня Чудов.
Ваня был из Харькова. Но говорил на таком чистом русском, что любой московский диктор рядом с ним казался уроженцем дизельного отсека. Говорил ясно, мягко, без понтов и без этой интеллигентской плесени, когда человек не мысль выражает, а пытается доказать, что у него дома есть книжная полка.
Главная беда Вани была не в том, что он был слабый. И не в том, что он был глупый. Он как раз глупым не был. Главная беда Вани заключалась в том, что он был искренний.
А искренний человек на боевом корабле Северного флота — это примерно как белая скатерть в машинном отделении. Вроде бы вещь хорошая, даже праздничная, но совершенно непонятно, зачем она здесь и кто её сейчас первым испачкает.
Ваня почему-то верил, что экипаж — это единая семья. Что старшие товарищи существуют для наставления младших, а не для того, чтобы ночью завязывать им рукава морским узлом и наливать в ботинки холодной воды. Он верил в Устав. Не как проверяющий из штаба, который верит в Устав с целью кого-нибудь трахнуть в мозг, а по-настоящему. Как в Псалтирь. Как в таблицу умножения. Как в маму.
Система такого простить не могла.
Сначала его послали за ведром клиренса. Потом — заточить якорь. Потом — узнать у боцмана, где хранится запасной ватерлиний. Ваня ходил, спрашивал, возвращался и спокойно докладывал, что клиренс, по словам механика, в твёрдом виде не выдаётся, якорь по законам физики точить бессмысленно, а ватерлиния, судя по объяснениям боцмана, проходит не на складе, а по корпусу корабля.
Годки задумались.
Потом началась педагогика попроще. Ночью Ване связали робу, в ботинки налили воды, бушлат перед построением спрятали. Обычный молодой матрос после этого должен был материться шёпотом, чистить гальюн и постигать древнюю флотскую мудрость: «Не высовывайся, и, может быть, тебя не заметят».
Но Ваня Чудов пошёл к командиру БЧ.
Не жаловаться. Нет. Это было бы понятно. Стукачей на флоте не любили, но природа их была ясна. Ваня пошёл выяснять моральную природу конфликта.
— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться. Я хотел бы понять, в каком месте нарушил внутреннюю гармонию коллектива.
Командир БЧ-2, человек с печенью, наполовину состоявшей из «шила», а наполовину из ненависти к штабу бригады, посмотрел на мокрые ботинки Вани, на лужу у порога и понял, что мир снова повернулся к нему неуставной частью.
— Пошёл вон отсюда со своей гармонией, пока я тебя к пушке вместо снаряда не привязал.
Ваня кивнул и ушёл.
Но механизм уже заработал.
Спрятали бушлат — Ваня к старпому: мол, утрата казённого имущества снижает личную боеготовность и бросает тень на корабль. Заставили драить палубу зубной щёткой — Ваня к замполиту: каков воспитательный смысл использования предметов личной гигиены не по назначению и есть ли на это методические рекомендации ГлавПУРа?
Офицеры начали бояться его больше, чем проверки из штаба. Потому что проверка из штаба хотя бы враг понятный: приехал, нагадил в душу, выпил у командира и уехал. А Ваня был стихийным бедствием нравственного характера.
Старослужащие решили, что он крыса. Очень хитрая. Глубоко законспирированная. Возможно, засланная особистом.
И вот однажды в душевой его зажали пятеро. Старшина Сидоренко стоял впереди, намотав ремень с латунной бляхой на кулак.
— Ну что, философская падла, достучался? Сейчас мы тебе гармонию по всем чакрам раскидаем.
Ваня стоял голый, худой, белый, с рёбрами, торчащими как шпангоуты у недостроенного катера.
— Я не стучал, товарищ старшина. Я ни разу не назвал вашей и ничьей фамилий. Я просто хотел понять, в чём моя вина. Если я плохой моряк — научите меня. Если я всё делаю по Уставу — зачем вы ломаете порядок?
И тут Сидоренко завис.
Потому что бить наглого можно. Ленивого можно. Борзого можно. Даже стукача можно — это почти санитарная обработка коллектива.
Но бить человека, который голый стоит у кафельной стены и просит научить его правде, было как-то нехорошо. Даже страшно. Как икону пнуть. Или плюнуть в колодец, из которого потом самому пить.
Сидоренко опустил ремень.
— Иди оденься, убогий.
С этого дня Ваню перестали бить.
Не из гуманизма, конечно. Гуманизм на Северном флоте если и водился, то только в консервированном виде и по большим праздникам. Просто все поняли: Ваня — юродивый. А юродивого трогать нельзя. Море потом взыщет.
Зато вскоре выяснилось, что Ваню можно применять.
Например, против интенданта, мичмана Шкуро, начальника продовольствия. Шкуро воровал так широко, что это уже не вызывало возмущения — только профессиональное уважение. Тушёнка, масло, сгущёнка исчезали в его кладовой, как грешники в аду, а в столовой личный состав ел перловку, от которой даже крысы становились философами.
И тогда к Ване подошли.
— Вань, Родина нам по норме мясо выделяет. А в котле — кости и комбижир вместо пятидесяти грамм сливоченого. Это же подрыв боеготовности. Ты бы сходил к мичману. Только по-человечески. Как ты умеешь.
Через десять минут Ваня стоял у провизионки.
— Товарищ мичман, разрешите обратиться. Я изучил нормы продовольственного довольствия. Скажите, по какой объективной причине калорийность пайка не соответствует условиям службы в Заполярье? Если продуктов нет — мы потерпим. Но если они есть, а личный состав их не получает, то возникает подозрение в должностном преступлении. Я хочу разобраться, чтобы не думать о вас плохо,и не докладываь командованию...
Шкуро, державший в руках сумку с тушёнкой, побледнел так, будто перед ним стоял не матрос, а Страшный Суд с зачитанной книжечкой приказов Министра обороны. Он уже был наслышан о праведном Чудов.
С этого дня масло в каше и на столах появилось.Больше. Ровно настолько, чтобы Ваня больше не приходил.
Но настоящее чудо случилось зимой, перед Новым годом.
«Задорный» стоял у пирса в Полярном. Рядом ошвартовался большой противолодочный корабль — здоровая океанская скотина, экипаж которой смотрел на овээровцев как на дворовых собак при породистых волкодавах.
Ваня вынес мусор. На пирсе курили чужие годки.
— Эй, чучело овээровское! Сюда иди!
Ваня подошёл.
— Упал, отжался пятьдесят раз.
— Товарищ матрос, вы не имеете права отдавать мне такой приказ. Мы в равных званиях и из разных экипажей.
Чужой амбал поперхнулся дымом, схватил Ваню за грудки и швырнул в грязный сугроб у кнехта.
На борту «Задорного» это увидел Сидоренко.
Тот самый Сидоренко.
Он выкинул окурок, побледнел и сказал тихо, почти ласково:
— Э. Стоп, скотины! Это наш придурок.
Через несколько секунд с трапа посыпались люди. С монтировками, ключами, в тапках, в шинелях, кто как был. Бежали молча. Не за честь корабля. Не за устав. Не за социалистическое отечество.
За Ваню.
Потому что своего юродивого чужим бить нельзя. Это уже не дедовщина. Это святотатство.
Драка была страшная. Били молча, по-флотски, без художественной самодеятельности. Бэпэкашники были крупнее, их было больше, но овээровцы дрались с таким остервенением, будто защищали последнюю банку сгущёнки от НАТО.
А Ваня бегал между ними, с рассечённой бровью, и кричал:
— Товарищи, рОдные! Прекратите! Мы же один флот!
За что получил ещё раз локтем, упал, поднялся и снова полез разнимать.
Разогнал всех дежурный по бригаде с патрулём.
Вечером в кубрике пахло йодом, спиртом, мокрой шерстью и великим флотским воспитанием. Сидоренко сидел с заплывшим глазом. Звягинцев молча достал бутылку «шила» и поставил на стол.
— Лечитесь, защитники Отечества.
Ваня сидел в углу кубрика. Губа разбита, глаз заплыл, вид мученический, но не обиженный.
Сидоренко налил, выпил, посмотрел на него одним глазом и сказал:
— Ваня, ты, падла, нас бесишь. Мы тебя не любим. От твоей правильности у нормального человека в голове говно закипает. Но если ещё хоть одна сука с другого борта на тебя криво посмотрит — мы им корабль на металлолом разберём. Понял?
Ваня поднял на него свой светлый, совершенно неуместный на Северном флоте глаз.
— Понял, товарищ старшина первой статьи. Спасибо за доверие. Но смею вас заверить, разбирать их крейсер на металлолом нет никакой оперативной необходимости. Пока вы отвлекали их личный состав несанкционированным физическим контактом, я предпринял меры административного реагирования.
В кубрике повисла тяжелая, недобрая тишина. Сидоренко медленно опустил кружку на стол.
— Какие еще меры, Ваня? — настороженно спросил он.
— Видите ли, — Чудов поправил воротник порванной робы, — в ходе инцидента я обратил внимание, что верхний вахтенный у трапа БПК покинул свой пост, чтобы принять участие в драке. Согласно Уставу гарнизонной и караульной службы, оставление боевого поста недопустимо. Как бдительный матрос, я был обязан обеспечить безопасность судна союзных сил. Я поднялся к ним на борт.
У Сидоренко начал мелко дергаться глаз.
— И? — выдохнул старшина.
— На мостике у них также оказалось пусто, — кротко продолжил Ваня. — На столе лежал раскрытый вахтенный журнал, что является грубейшим нарушением режима секретности. Я изъял его для передачи в особый отдел. Далее, на переборке, без надлежащего присмотра висели ключи. Судя по красным биркам, это ключи от арсенала и сейфа с секретной документацией. Во избежание их попадания в руки диверсантов, я реквизировал их тоже.
Ваня расстегнул свой безразмерный бушлат и аккуратно выложил на стол тяжелый, прошитый суровыми нитками вахтенный журнал крейсера первого ранга и гигантскую связку ключей.
Кубрик перестал дышать.
— Затем, — голос Вани звучал так же ровно и умиротворенно, — спустившись в офицерскую кают-компанию, я обнаружил на столе недопитую бутылку коньяка и закуску. Распитие спиртных напитков на борту боевого корабля категорически запрещено. Я конфисковал коньяк, а чтобы предотвратить дальнейшее разложение дисциплины их командного состава, я счел своим долгом скрутить с переборки их корабельные часы и барометр. Они висели криво.
Рядом с журналом легли массивные медные часы и новенький, сияющий барометр.
— Ну и напоследок, — Ваня виновато потупился. — Уходя с их борта, я обратил внимание, что их Военно-морской флаг на флагштоке закреплен с нарушением морской практики и сильно истрепался на ветру. Я снял его, чтобы постирать и зашить дырки. Вот он.
Чудов достал из-за пазухи огромное, сшитое из тяжелого шелка полотнище кормового флага противолодочного крейсера и аккуратно положил его поверх изъятого арсенала.
В тишине было слышно, как в соседнем отсеке гудит трансформатор. Экипаж БЧ-2 смотрел на стол. Они не просто выиграли драку. Благодаря бюрократическому аутизму одного человека, они только что всухую, без единого выстрела захватили флагманский корабль, лишили его секретности, обезоружили командование и спионерили знамя. Это был акт абсолютного, кристально чистого государственного пиратства.
Дверь кубрика скрипнула. На пороге снова стоял капитан-лейтенант Звягинцев. Он пришел за забытой на столе зажигалкой. Офицер окинул взглядом натюрморт на столе: вахтенный журнал, ключи от арсенала, барометр и скомканное знамя крейсера.
Звягинцев долго молчал. Потом он взял со стола открытую бутылку корабельного спирта. Не наливая в кружку, он сделал три долгих, глубоких глотка прямо из горла. Вытер губы рукавом.
— Сидоренко, — хрипло, но удивительно спокойно сказал командир БЧ-2.
— Я! — подскочил старшина.
— Завтра утром мы не будем сдавать это добро в штаб.
— А что мы будем делать, товарищ капитан-лейтенант?
Звягинцев посмотрел на Ваню с выражением глубочайшего мистического трепета.
— На рассвете, — произнес офицер, — мы отправим Чудова к их командиру в качестве парламентера. Будем требовать контрибуцию сгущенкой и тушенкой. А если они откажутся — Ваня пойдет к ним еще раз и по уставу проверит у них исправность чего-нибудь еще. Выдайте этому флибустьеру чистое белье и двойную пайку. И спрячьте флаг, пока нас всех за измену Родине не расстреляли.
С тех пор БПК стоял у пирса тихо, как мышь под веником, а при виде идущего по пирсу сутулого матроса с глазами спаниеля, океанская элита нервно отворачивалась и спешно проверяла пуговицы на бушлатах. Ибо против лома нет приема, а против лома, завернутого в Корабельный устав, бессилен даже весь Северный флот.
Автор Аркадий Авдей.
|
|