Анекдоты про свист |
Вышла на берег разок нереида,
Там не спеша загорал программист.
Сладко жена его в кресле дремала,
Храп издавала и лёгенький свист.
Долго жена та со свистом храпела,
А нереида была не без дела,
Мужа жены той она соблазнила,
И жемчугами его наградила.
Муж тот доволен, в восторге жена:
Ох до чего хороши жемчуга.
|
Из задумчивости меня вывел странный звук. Он шел откуда-то сверху и напоминал свист бормашины. Оглянувшись, я с удивлением обнаружил, что стою посреди какого-то квартала новостройки, а бормашину изображает болгарка новосела где-то на верхних этажах. Все вокруг было незнакомо. В дали, между домов, виднелось не то море, не то озеро. Это море, шепнуло подсознание. День бы теплый, солнечный. Пахло какой-то пылью и чем-то вкусным. Первая мысль была - где это я, у нас же давно осень, холодно, никакого моря и вблизи нет. Услужливая память выдала странную мысль - у тебя сегодня встреча одноклассников. Ты идешь на встречу одноклассников. Возникшее было сомнение - какие одноклассники в приморском городе, если я жил и живу в центре России - было жестко отправлено сознанием в чулан с присказкой - так получилось. Ну ладно, встреча так встреча, а где она. Надо же что-то купить. В школе - шепнуло подсознание. Хорошо, в школе так в школе. А где эта школа?
- У вас что-то случилось? Вам помочь? - раздался женский голос. Рядом со мной стояла высокая женщина с короткой стрижкой в светлом плаще и вопросительно смотрела на меня. Какие красивые глаза - подумал я.
- Вы знаете, у меня где-то здесь встреча выпускников, но я как-то потерялся и не могу определиться куда идти.
- Ничего страшного, улыбнулась она. Пойдемте, найдем ваших выпускников.
Мы шли, разговаривали, заходили в кафе, смотрели на море, смеялись. Никогда еще мне не было так тепло, хорошо и свободно. Казалось, что мы давным давно рядом, вместе, нам не надо притворяться, что-то изображать. Так и не нашли мы, где могли собраться мои одноклассники. Уже прощаясь, она предложила обменяться телефонами и еще пообщаться на днях.
- Конечно, конечно, ответил я и сладко защемило в груди. Прощаться совершенно не хотелось. Продиктовал ей свой номер, вписал в свой телефон ее. На всякий случай повторил его несколько раз.
И, глупо улыбаясь, повернулся и ... проснулся.
-Неужели приснилось- в панике подумал я. Судорожно попытался записать из своей памяти ее телефонный номер. Вроде получилось. Закрыв глаза, попытался вернуться в свой сон, в тот приморский город. Ничего не получилось.
Весь день я бродил по городу под впечатлением этого сна. Вглядывался в лица проходящих женщин - все не то, все не так, все не те. Было грустно и тоскливо, будто потерял что-то дорогое. Купил пива, пришел домой и ни на что не надеясь, набрал записанный мной номер. Чуда не произошло. Номер не существует - ответил бездушный робот. Так и лег спать. Там тоже чуда не было. Утром меня разбудил звонок. Странно знакомый встревоженный голос попросил какого-то Виктора.
- Извините, я не Виктор. У вас что-то случилось? Вам помочь? - спросил я.
Женщина в ответ рассмеялась.
- Вы знаете, я где-то уже слышала эту фразу.
Мы проговорили с ней час два. Смеялись над совпадениями и несуразицами в нашей жизни. Обсуждали завихрения у начальств. Вспоминали родителей. Было реально тепло в груди и чувство, что мы знакомы давным давно реально не покидало весь разговор.
Скажете, и что здесь такого. Мало ли какие фантазии вытворяет наш мозг. Случайно совпало.
Да, отвечу я. Но случайности и строят нашу судьбу. Я женат, живу уже в Находке, в новом городском квартале.
У нас действительно пахнет угольной пылью и йодом. Мы действительно с женой до сих пор гуляем взявшись за руки и говорим обо всем. Нас действительно приглашают на днях на встречу одноклассников. Ее одноклассников.... И вам - удачи.
|
|
Вдогонку истории www.anekdot.ru/id/1362522/
В прошлый чемпионат мира приехал я на какую-то встречу к 11:00. Позвонил в домофон. Довольно долго не отвечали, потом торопливо так: "Здравствуйте, сейчас все очень заняты! Вернитесь, пожалуйста, через сорок минут," - и отключились.
Ладно. Пошёл погулять. А на улицах пустовато, ни машин ни прохожих, магазины не работают... То ли церковный праздник, то ли забастовка, я тогда ещё плохо разбирался в обычаях страны пребывания.
Набрёл на кафешку. Там телевизор показывал футбол. А, понятно, аргентинцы играют! с кем? со шведами. До конца матча меня не примут.
Хорошо хоть кофе налили.
По истечении сорока минут звоню опять в домофон. Снова долго не отвечают, потом: "Пожалуйста, ещё двадцать минут!"
Догадываюсь: дали дополнительное время.
Через некоторое время город взорвался !!! на улицу выбежали вопящие толпы, со всех балконов крики, свист и дудки, сигналят автомобили !! Аргентина забила пенальти.
|
|
Близкая подруга моей жены, дама достаточно упитанная, но симпатичная, яркая, остроумная и очень энергичная. Но есть у нее некий пунктик - после определенного возраста начала уж очень активно молодиться. Как-то вдруг. И ведь все у нее хорошо - и любящий муж в наличии и конкурентов не имеет. А вот нате - разноцветные волосы, кислотного цвета молодежная сумка с какими-то смешными каракатицами, зеленые ногти со стразами, татуировка и прочие прибамбасы. Как ни странно, все это ей идет и выглядит весьма органично :) Финансовых ресурсов на какие-то более радикальные вещи, типа подтяжка-натяжка-перелицовка-или-что-там-еще у нее нет, поэтому был выбран иной путь и на руках все больше браслетов, а уши полностью перфорированы и украшены кучей маленьких колечек. На дне рождения жены мы, старые курилки, вышли на лестничную площадку насладиться свежим никотином и я остожно спросил:
- Лар, а это тебе зачем?
Я человек вежливый и конечно же подобный вопрос даме никогда бы не задал. Будь я трезвым. Но ответ меня сразил -
- По функции. Когда я иду, из-за сережек в ушах я слышу свист ветра и мне кажется, что я бегу. Чувствую себя молодой и легкой..
По опыту знаю, что женщина может объяснить все, что угодно. Особенно мужчине. Спорить с женщиной так же, как спорить с законами физики. Я и не стал..
-
|
|
Когда я жил в Кишиневе, я не умел торговаться. Потому что практики не было. Ведь как оно было в советских магазинах? Прейскурант! Цену на молдавскую мебель Кодры установили еще три года назад в Москве. В Госплане. Проехали! Вот если бы можно было бы изобрести машину времени, то тогда можно было бы махнуть в Москву поторговаться. Но машины времени тогда не было.
Вот. А когда я переехал в Израиль, то там меня стало сильно напрягать, что торговаться надо было везде и всегда. Скажем, ты покупаешь холодильник фирмы Тадиран. Так это надо обойти шесть магазинов, в каждом поторговаться полчаса. Получается, что три часа уходит на один Тадиран, хотя могло бы уйти и десять минут.
Помню, в Израиль переехал Яша из Сиэттла. Он там работал в Майкрософте, но решил жениться на Ане из Холона. И он купил билеты в Израиль. И репатриировался.
После Майкрософта Яша был очень продвинутым. Первым делом он захотел купить себе домой рабочее кресло. Мы-то все сидели на обычных стульях, но Яше нужно было навороченное кресло с изменяющейся высотой, углом спинки и подлокотниками. А где его взять? Мы не знали. Пошли вместе в мебельный магазин на шуке Кармель.
- Эйн бэайя, - сказал нам хозяин магазина. – Нет проблем. Заплатите, а завтра я вам ваше навороченное доставлю.
Но он не доставил ни завтра, ни послезавтра. Ни через две недели. Мы пошли к нему опять. Он повел нас вниз на склад. Склад был забит мебелью.
- Твое кресло там, - сказал хозяин и показал на дальний угол комнаты. – Я за день этот завал разберу, доберусь до твоего кресла и доставлю вам его.
Еще через две недели мы опять пошли к нему.
- Отдавай деньги, - решительно сказали мы. К нашему удивлению, он не стал спорить. Сразу отдал. Но зачем ему все это было нужно? Я думаю, это ему было просто приятно. Взять у кого-то деньги, и пусть они у тебя месяц полежат. Ему это было в кайф, я предполагаю.
Яша пошел к знакомому юристу, и тот составил ему договор о покупке кресла. Если не доставляют в течение недели – штраф 50 шекелей. Если две недели – 100 шекелей. С этим договором Яша начал ходить по мебельным магазинам, но ему теперь сразу отказывали. Договор, впрочем, читали, причмокивали от удовольствия, и смотрели на Яшу с уважением.
- Ты приехал из Арцот хА Брит? – спрашивали. – Из Америки? Тогда все понятно. Договор? Ха! Но если ты из Арцо ха Брит, то почему говоришь с акцентом Брит Гамуацот?
Наконец, на Яшиной работе, узнав о его сложностях, отдали ему кресло начальника отдела. А тот себе новое заказал по каталогу из Арцот хА Брит. Из Америки.
Я быстро привык к тому, что в Израиле, если ты покупаешь себе даже сандалии, надо торговаться. И я полюбил торговаться. Все время хотелось что-то купить, и сбить цену процентов на 20. Это всегда можно. 20 процентов – запросто.
Но это если торговаться с евреями. А с арабами это была совершенно иная торговля. Скажем, ты идешь в Иерусалиме мимо арабской лавочки. А там висит кожаная куртка. И если хозяин лавочки увидит, что ты не проскользил по ней равнодушным взглядом, а задержал его на секунду, то он вскочит, побежит за тобой, и еще квартал будет уговаривать тебя купить его куртку. За 800 шекелей. Потому что это настоящая кожа. Сделано в Италии. К концу квартала цена падала до 80 шекелей. Меня это поражало. В десять раз? Ничего себе. От торговли с арабами я получал гораздо большее удовольствие, чем от наших братьев евреев.
Вскоре я поехал на конференцию в Пизу. После лекций гулял там по городу, и мне какой-то африканец предложил купить у него африканскую шляпу. Мы с ним сразу стали торговаться. Так как он не знал английского, мы торговались с помощью калькулятора. Он печатал свою цену, а я свою.
- 25 евро, - напечатал он.
- 10 евро, - напечатал я.
- 20 евро, - напечатал он.
- 9 евро, - напечатал я.
- 15 евро, - напечатал он.
- 8 евро, - напечатал я.
Он сразу согласился. Ведь 8 евро – это лучше, чем 7.
В Израиль я возвращался с гордостью. Я открыл новый способ торговли! На понижение. Мой способ позволял резко сократить время торговли. До них же обычно все доходит после двух или трех итераций. Быстро.
А потом я переехал в Америку. Америка мне сильно не понравилась. Практически нигде невозможно было поторговаться. Нельзя в супермаркете на кассе сказать, а сделайте мне 10%-ную скидку. В аптеке тоже цены фиксированные. Словом, никакого удовольствия.
Главное, что? Ведь в процессе торговли между тобой и продавцом появляются скрепы. Вы уже не чужие друг другу люди! Вы заключаете сделку, жмете друг другу руки. С уважением. А в Америке у меня с продавцами не возникало духовных скреп. Здесь люди друг другу чужие!
Что мне особенно не нравилось в Америке, это то, что в тех немногих местах, где все же можно было торговаться, это можно было делать очень короткое время.
- 100 долларов, - говорит продавец.
- 80, - говоришь ты.
- 90, - говорит продавец.
И все! Надо соглашаться. Дальше торговаться уже невежливо. И вообще, что это за торговля? А где аргументация? Что, просто цифры называть? Да это же любой дурак сможет!
Наконец, пришла пора покупать мою первую новую машину. В дилершипе. А в дилершипах торгуются. За день до покупки машины я долго не мог заснуть. Волновался. А не разучился ли я торговаться?
В дилерше моим продавцом оказался Али, палестинский араб. Я был готов заплатить 16 тысяч, а он отдавал за 18. Он что, с дуба упал? 18 тысяч? Серьезно?
Мы с Али сели за его стол, немножко поторговались. Полчаса, для разминки. Он сбавил цену до 17900.
Али пошел к себе в комнаты и сварил нам кофе с кардамоном. По-арабски. Мы пригубили его восхитительный кофе.
- Матай ихие ха шалом? – спросил меня Али на иврите. – Когда наступит мир? Сколько можно воевать? Если можно жить в мире и согласии?
- Может 17800? – предложил Али. Мы продолжили торговлю.
Через час мы оба чувствовали, что между нами появились духовные скрепы. Мы нравились друг другу. Мы уважали друг друга. Словом, в дилершипе я оторвался за бесцельно прожитый в Америке год. Наконец! Наконец-то! После этих пустых американских улыбок я нашел родную душу!
После трех часов торговли Али сбавил цену до 17 тысяч.
- Я проголодался с тобой, - сказал мне Али. Он пошел к себе в подсобку, и принес пластиковые коробочки с принесенной из дома едой. Колбаски кюфта, дико перченные. Салат хацилим, и вообще несколько салатов. Дикой свежести! Али дал мне пластиковую тарелку, поделил свой обед на нас двоих.
- Видишь, - сказал Али, и показал на фотографию одинокого дома на горе. – До образования Израиля это был дом моей семьи. А потом пришли вы, евреи, и отобрали его у нас.
- Давай за 16900? – предложил он.
После его истории с домом мне стало очень стыдно, и стал испытывать чувство коллективной вины. И я чуть было не согласился. Но, присмотревшись к его фотографии, я узнал на ней место, на котором я был неделю назад, во время поездки в Израиль на конференцию. И там экскурсовод мне все про этот дом рассказал.
Оказывается, никто его ни у кого не забирал. Этот дом построили евреи еще лет за 20 до образования Израиля. А арабы из низины на них нападали. И вот евреи, живущие в этом доме, узнали от арабов на базаре, что ночью придет группа боевиков из Сирии с ружьями, и этот дом у них отберет. Тогда евреи тут же пустили на базаре слух, что у них есть секретное оружие, которое им прислал из Лондона Ротшильд.
Придя домой, евреи сняли с телеги колеса с осью, обернули все это паклей и просмолили. И прикрепили множество полых труб. Когда боевики из Сирии приблизились к их холму, евреи подожгли паклю, и пустили колеса вниз. Прикрепленные трубы издавали громкий свист. Это была еврейская версия органа Баха, так сказать. Сирийские боевики в страхе бежали, и холм остался за евреями.
Когда я там был неделю назад, я купил в туристическом киоске фотографию этого холма. И точная копия этой моей фотографии висела у Али на стене. Ага, дом твоей семьи, конечно.
Дешевые трюки Али и его наглое вранье укрепили меня в моей решимости торговаться до конца.
- Я не дам ни цента больше 16 тысяч! – заявил я.
После чего мы торговались еще час, и Али сбавил цену до 16100.
- Больше не могу, - сказал он.
- Ну, что ж, - произнес я, поднимаясь со стула. – Видимо, не судьба.
Али потерял ко мне интерес, и я пошел к выходу, краем глаза наблюдая за ним. Он копался в компьютере и не следил за мной. Я вышел из здания, подошел к своей припаркованной машине. Через стекло дилершипа я видел, что Али даже не смотрит в мою сторону. Я сел в машину, завел ее. И медленно поехал к выезду. Я специально ехал медленно, чтобы дать Али возможность меня перехватить. И он не выдержал. Побежал за мной. Я остановился, спустил стекло.
- И что, - с изумлением спросил меня Али. – Ты торговался пять часов, и теперь уедешь, ничего не купив?
- Да, - ответил я уверенным голосом.
- Ладно! – сказал Али. – Уговорил! 16 тысяч!
Мы вернулись в дилершип.
- Я добавлю 100 долларов из своих денег, - сказал мне Али. – Чтобы ты смог купить машину за свои 16 тысяч. Потому что я тебя за эти пять часов полюбил! Я делаю это ради мира между нашими народами!
Слух о моей удачной торговле пошел по всему Пало Алто, где мы тогда жили. И через неделю Маша сказала Сене.
- В это воскресенье ты идешь с Вадимом в дилершип. И тоже покупаешь машину за 16 тысяч!
Когда Али увидел Сеню со мной, он деланно закрыл руками лицо, потом воздел руки к небу.
- Только не это! – воскликнул Али. – Опять ты!
Впрочем, еще до торговли он побежал к себе в подсобку и сварил нам кофе с кардамоном.
- Для постоянных клиентов, - подмигнул он мне.
- Али! – сказал я. – Мы можем сидеть пять часов и торговаться. Но зачем? Отдай сразу за 16 тысяч.
- Ой, ой, ой, - запричитал Али. – Ты себе не представляешь. После тебя меня вызвал к себе начальник. И он меня так ругал. Сказал, что еще раз такое, и он меня уволит.
- Все, что я могу для вас сделать, - сказал Али. – Это отдать машину за 17800. И не просите о большем!
- Я согласен, - неожиданно и смущенно произнес Сеня, глядя куда-то в сторону.
Я не мог поверить своим ушам. 17800? Серьезно? Сеня! Твою дивизию! А зачем же тогда меня надо было приглашать? Зачем тратить мое драгоценное время? Главное, этот паразит Сеня лишил нас с Али всякого удовольствия. Торговаться пять минут? Да где это видано?
Я обиделся на Сеню. После этого мы не ходили к ним в гости месяц! Я не хотел его видеть. Но потом Маша приготовила салат хацилим и рыбу Святого Петра по иерусалимски на гриле, и пришлось идти. Рыба была очень вкусной, и я почувствовал, что моя обида на Сеню прошла.
Ольшевский Вадим
|
|
Лестница в небеса.
"There's a lady who's sure all that glitters is gold
And she's buying a stairway to heaven..." Led Zeppelin
"А если все пойдут с крыши прыгать, ты тоже пойдёшь?".
Этой зимой выпало очень много снега. В миллиметрах не считал, но судя по огромным шапкам на крышах домов и нечищенным дорогам, явно в разы больше обычной нормы.
На днях меня занесло по делам в город детства. Когда заехал во двор где прошла моя юность, то с удивлением и радостью обнаружил, что некоторые из наших пацанских игр и традиций образца семидесятых, до сих пор ещё живы. Местная ребятня с восторгом предавалась одной из наших любимых забав. Забиралась повыше на пожарную лестницу и прыгала в сугроб.
Видимо есть вещи которые не меняются никогда. Лестница была та самая, которую я покорял в своё время не одну тысячу раз. И гора снега была лишь ненамного меньше чем в старую пору.
Так повелось, что снег под этой пожарной лестницей никогда не убирали и даже больше, добавляли в это место весь осадок, что дворники сгребали со стоянки для машин и от подъездов. Поэтому на этом пятачке в снежные зимы всегда вырастала пирамида высотой около трёх метров, мимо которой не мог равнодушно пройти не один школяр.
Я вышел из машины и подойдя к сакральному для меня месту, с удовольствием наблюдал за весёлой вознёй. Пацаны судя по всему были матёрые и им видимо уже надоело прыгать просто так. Поэтому они устроили соревнование, на кто рискнёт подняться всех выше и не побоится вписать своё имя в историю.
Судя по всему, конкурс на обладание самыми "стальными яйцами" шёл давно. Планку они успели уже задрать довольно высоко, добравшись примерно до верхнего уровня окон первого этажа.
Я уже собрался уходить, когда один из мелких засранцев видимо решил меня немного потроллить: "А что дяденька поучаствовать не желаете? Может покажите нам как правильно прыгать. У вас явно опыт побольше".
Мелкий шантажист, он даже не понял какой сделал мне подарок. Сам я никогда бы не решился вспомнить былое, вроде как уже не к лицу принимать участие в подобных спортивных мероприятиях. Это уже давненько не моя возрастная группа и запросто могут дисквалифицировать.
Я скользнул взглядом вверх по ржавой пожарной лестнице и с удовлетворением отметил, что полоса краски на силикатном кирпиче, которой был отмечен мой личный рекорд. Пусть и выцвела за последние 45 лет, но видна вполне отчётливо. И находится, на том самом заслуженном личным мужеством месте, в районе третьего этажа. После я с лёгким сердцем начал подъём, решив сильно не выпендриваться и рекорда не повторять, а ограничиться только высотой второго этажа.
Когда я миновал отметку с которой не зассал прыгнуть местный чемпион, то пацаны притихли, а один видимо самый добросердечный, пропищал: "Дяденька может не надо. Мы ведь просто пошутили". На что я свысока (в обоих смыслах) ответил: "Не учите меня жить".
Добравшись до намеченной точки я глубоко выдохнул и прыгнул, сделав сальто назад прогнувшись. Вроде получилось всё как по нотам (опыт есть, летом часто прыгаем в воду со скал), только при приземлении довольно сильно лязгнули зубы и что-то хрустнуло в спине: "Вот блин, а я оказывается довольно стар для этого дерьма. Хорошо что выше не полез, иначе пришлось бы лечить ещё одну "спортивную" травму".
Но как известно понты дороже денег и всегда надо держать лицо. Поэтому выбравшись из сугроба, я победносно вскинул руки (в спине хрустнуло ещё раз) и проорал, бессовестно перевирая Людвиг ван Бетховена: "Та-та-та-та та-там!".
С парнями из моего родного двора мы расстались лучшими друзьями и когда я выезжал на дорогу, то вслед мне неслись крики ликования и восторга, свист и улюлюкание, шедшие от всей широкой пацанской души.
А я представлял себе, что когда они вечером будут делиться этой историей со своими отцами, матерями или дедами. То те, если и найдут время выслушать их рассказ, наверняка не воспримут его всерьёз и почти наверняка не догадаются, кто так удивил и порадовал сегодня их сыновей или внуков. Ну не смогут эти серьёзные, занятые, солидные и очень взрослые люди. Связать воедино события и тот простой факт, что это мог быть один из них. Тот, с кем они вместе выросли и кого знают с самого детства. Они просто не поверят, скажут что так не бывает и не надо вот опять выдумывать всякое.
|
|
Ливано-израильская граница. Израильский патруль объезжает территорию. Вдруг слышится свист пули. - Нёма, а это снайпер Хизбаллы. - Так почему же вы его не уберёте? - спрашивает новичок. - Так он там уже два месяца сидит и ещё ни в кого не попал. А если его убрать - иди знай, какого поставят на его место.
|
|
Мансы Одесского Цирка
Был бы у Кадошки паспорт – была бы полноправным сотрудником цирка, а так как она собака паспорта ей не дали и в штат не зачислили. Кадошка была вышесреднего роста, скорее белой, чем серой и с черным пятном на правом ухе и левом боку. Ее обязанности были – после спектакля обойти зал ряд за рядом для проверки оставшихся посторонних, а еще полаять на тех, кто заходил в цирк днем, когда публики в нем не должно было быть.
В цирке есть буфет, а значит хороший шанс, что кто-нибудь, перебравши, заснет к концу представления и останется лежать между рядами. Снизу его не видно, а оставлять в цирке пьяного постороннего на ночь не хорошо. Ладно если что украдет или сломает, но ведь закулисами могут быть львы и другие серьезные звери. Вот Кадошка и обходил ряд за рядом с инспекцией. Мелкого нарушителя Кадошка мог и притащить вниз, а если найденыш покрупнее – звал лаем кого-нибудь на помощь.
За каждого найденного нарушителя порядка папа покупал Кадошке пирожное в буфете – заслуженная награда. Собственно имя Кадошка вроде как женское, но я за давностью лет не помню ее/его пола, да и в те времена я не заглядывал собакам под хвост. По крайней мере Кадошка никогда не имел потомства (иначе я бы обязательно взял себе Кадошкиного щенка – уговор такой с родителями был). И я не знаю откуда пошло это странное имя: одни говорили, что это исковерканное «кабы сдох», а другие уверяли, что это Карандаш (в миру известный артист Румянцев) его/ее так назвал в честь своих галошей.
Как я уже сказал, днем Кадошка (пусть для простоты дальше будет ОН) охранял центральный вход. Удивительным образом своих Кадошка знал хорошо, даже если они только на днях приехали. Может у цирковых запах особенный? В те времена, когда созвониться было большой проблемой, послать фото факсом вообще было невозможно узнавание своих было серьезнам делом даже для людей. Конвейер был огромный, в нем масса людей, которые чуть-ли не каждый месяц переезжали в другой город. Их встречали на вокзале, а для того, чтобы друг друга опознать встречающий стоял у выхода с перона и насвистывал: -« Фиу-фию» - уж не знаю как передать буквами этот свист (таким свистом в Одессе часто подзывали собаку), но любой цирковой знал этот пароль. Даже мы с братиком, если терялись в толпе, начинали насвистывать этот условный сигнал и нас тут же находили родители.
По-видимому, Кадошка тоже знал этот свист в качестве опознавательного сигнала для своих, но даже без него он легко отличал только что приехавшего артиста, идущего в цирк днем на репетицию или знакомиться с обстановкой в обычной одежде. А вот чужих встречал лаем. Не думаю, что его этому обучили чтобы предупреждать о визитах проверяющих из ОБХСС, партийных инстанций или других важных контор, но польза от этого была безусловно. Обычно никто на этот лай не обижался, зато визитера тут же кто-нибудь встречал и вел куда ему нужно – к директору, в бухгалтерию или еще куда.
Но нашелся дурак, которого Кадошкин лай оскорбил, и был этот дурак из очень влиятельной конторы: – Что вы себе позволяете! Культурное заведение, а посетителей встречает собака! А если она покусает кого-то?...
И накатал жалобу во все инстанции. Санэпидстанция, райком, чуть ли не КГБ занимались этой жалобой и приказали собаку убрать в клетку, а лучше усыпить.
Кадошку в клетку? Да ни за что – возмутились все цирковые. Все проблемы обычно решал папа. К сожалению, на низовом уровне жалобу важной персоны из влиятельной конторы погасить не удалось. Что делать?...
Пришлось папе идти с козырей.
За год до этого был такой случай. Один из секретарей горкома, кажется его фамилия была Борщ, регулярно приводил своих детей в цирк на каждое новое представление. Понятное дело, папа принимал высокое начальство по первому разряду: усаживал в центральную ложу, посылал буфетчицу с пирожными и лимонадом для детей, словом, оказывал всяческий кувет.
Потом Борща сняли – не знаю чем он провинился, возможно просто поддерживающий его суперначальник испарился. И вот, как-то зимой, папа видит этого Борща стоящим в очереди за билетами в кассу, как рядовой человек. Снять то его сняли, но дети у него остались и они по-прежнему хотели посетить цирковое представление. По моему даже в тот раз был аншлаг и билетов Борщу не хватило бы.
Папа подошел к Борщу и, как ни в чем не бывало, спросил его: - Чего вы тут делаете? Почему ко мне не обратились?
Взял его с детьми и посадил в ложу как всегда, да и пирожные с лимонадом прислал как прежде.
Всякое бывает - спустя пару месяцев Борщ опять попал в фавору. Более того, оказался на еще более важном посту в обкоме. И вот к нему-то и обратился папа с просьбой помиловать Кадошку.
- Ну разве я могу тебе в чем-то отказать?!. Во времена, когда от меня отвернулись все, ты принял меня со всеми почестями, хотя знал, что я вышел в тираж. Так что не обращай внимание – я сделаю пару нужных звонков и все будет в порядке.
Кадошка умер в очень преклонном возрасте, на посту как обычно.
|
|
Гаражные миражи.
Где мы проводили досуг в детстве? В свободное от тренировок и учебы время? Ответ у скуфьего поколения один: на стройках и гаражах. До сих пор не могу понять , чего нас всех в этот обоссанный промпейзаж тянуло?
Даже иной раз пытался встать на пути устоявшихся паттернов поведения. Ну когда народ на вече решал, куда в войнуху играть идем: в гаражи или на стройку?
Тут я блеял: «а , может, в парк?»
На меня смотрели , как на малохольного.
В парк! Скажет же! Кто ж в парке-то воюет?! Может, еще на детскую площадку пойти предложишь?!
Я тушевался, куксился и шел пятнами, понимая всю глубину тупизны своей. Действительно. Еще б детям на детскую площадку предложил! Кретин!
На детской площадке сломать шею можно было только на глобусе.
Приблуду эту соорудили во дворе сторонники чайлд фри.
Глобус имени царя Ирода был сварен из стальных труб по меридианам и широтам, стоял на подшипниках и свободно вертелся вокруг своей оси.
Метра три в диаметре.
Убиться об него можно (и нужно)было так: сильные садились внизу и отталкиваясь копытами, раскручивали землю до второй космической.
Смелые же прыгали на глобус, цепляясь за экватор руками.
Цель была полетать параллельно земле, вопя от ужаса.
Ну и выжить. Но это необязательно.
Сильные же крутили со всей дури: у них была задача запустить смелых на орбиту.
Приземление было жестким.
Летел то ты ногами вперед, мордой вниз и еще с отрицательным тангажом, то есть приземлялся рылом.
Об каменистую твердь земную.
Как выживали: хз. Некоторые родители ратовали за то, что б спилить этого Молоха нахер, но остальные были против.Отменить детские жертвоприношения? Чего это?
Зато хоть дома в тишине посидим. Ну разобьет рожу, руки обдерет, зеленкой замажем. Убьется-другого родим. Этот все равно не жилец был, вестимо.
Да и то… полеты на земном шаре все же побезопасней прыжков в окно на стройке в стог стекловаты.
С третьего этажа минимум. Это для трусов результат. Смелые и с 6го летали.
Были и недостатки у этого развлечения, признаю. После стекловаты чешешься, как псина шелудивая..
Ну и одежду отстирать от стекла тот еще квест.
Но гаражи! Гаражи! Это был топчик! Вернуться оттуда целым и не наступив в говно было редкой удачей. В сознании народа понятия «гаражи» и «общественный туалет» не отличались приблизительно ничем. Выражение «пойду посрать в гаражи» воспринималось как само собой разумеющееся. Ну как «пойду пожрать в столовую» или «пойду купаться на пляж»
Поэтому игры в гаражных минных полях требовали от геймера к осторожности, бдительности и острого обоняния.
Ну и ловкости, конечно. А так же прыгучести и скорости.
Любимое развлечение: бег и прыг по металлическим крышам, почему-то не находил одобрения у гаражных владельцев.
Всегда нужно было быть готовым к тому, что сиганув на очередную крышу, ты растревожишь улей гаражных алкоголиков.
Которые только лучка порезали, только сальца нарубили, только сели, только налили, только тост сказали, только выдохнули и тут сверху «ДАДАХ!!!»
И у половины штаны от пролитой водки мокрые, а у второй половины не от водки. Но мокрые. А Михалыйч так вообще подливу пустил.
Сразу и навсегда поменяв нейминг с «Михалыча» на «Того-Михалыча-что обосрался
-в-гаражах»
А ты просто вольный ветер… прыг скок, прыг скок, свист в ушах, и тут ворота с лязгом открываются, наружу вылетают клубы мата и толпа, жаждущая суда Линча.
И твой бег приобретает осмысленность. Теперь это не беспонтовый джоггинг, а борьба за выживание дикого зверя на загонной охоте.
И ты скачешь аки зебра полосатая от обосранных хищников, и тут хуяк: а гаража в ряду нету!
Недострой. Внизу только дыра зияет.
А узнаешь ты об этом за метр до.
Прыжок! Полет! Приземление! Очко может лом перекусить! Но ты живой, пакостный и быстрый и бежишь, а не подбитым мессершмидтом пикируешь в смотровую яму, куда перед этим годами срали твои сограждане!
И этот контраст делает тебя по-настоящему счастливым! Только тут ты ощущаешь настоящее биение жизни! Постигаешь смысл великих слов о упоении в бою и обгаженной бездны на краю!
«Остановись, мгновенье, ты прекрасно» орал бы ты в этот миг, если бы не экономил дыхание.
Да и некогда тебе.
Надо еще успеть метко швырнуть половиной кирпича в чан зазевавшемуся Михалычу (сегодня не его день) , увидеть, как он с воем летит в уготовленную тебе судьбой яму и бодрой кенгурой перепрыгнуть забор.
Откуда на крыше кирпичи?-вы спросите.
Так мы их в прошлый раз накидали! Когда в снежки играли. Но кирпичами.
Как выяснилось впоследствии навыки выживания , полученные в таком детстве сильно помогли в жизни…
…
Десять лет спустя я несся по гаражам от прыткого летехи-химика.
Угораздило ж болезного так пылко отнестись к обязанностям старшего патруля. Только с училища выпустился, желторотик, вот и откуда и рвение.
Наученные горьким опытом патрули нас обычно не трогали. Знали, что бегаем мы быстро ( еще бы, каждый день 12 км зарядка и раз в две недели 25 в полной выкладке), и в плен не сдаемся.
Оно надо.
Сослуживцы заклюют же. Мол, как же ты , тормоз, мазуте попался? Авторитет упадет навсегда.
Ну и начальство попреками достанет. Попрекать же тебя будут забегами в ОЗК, противогазе и полным РД песка.
Словом, мотивации отбиваться до талого было хоть отбавляй. Несколько инцидентов с разными телесными убедили комендачей, что за нами гоняться: себе дороже..
А с Дону выдачи нет. Начальство нас сторонним на суд и расправу не отдавало.
Само дрючило.
… В тот день самоход сразу пошел через пень-колоду. И бабу свою не застал , и нос к носу с патрулем столкнулся.
-Рррядовой! Ко мне!
Ага , щазз… еще лапу ему дай… ноги!!!
Солдаты отстали быстро , а вот летеха прицепился , как репей к дворняге. Бегу , и оппа: гаражи! Ну тут мне и карты в руки. Ногу на замок, рука за железку, толчок, и я на крыше. Внизу щелкает зубами летеха. Утютю , мой маленький. Не в этот раз…
Да что ж ты упрямый то такой… гляди, не поленился за мной полез…
Дежавю…
Первый гараж, второй, третий, четвертый,,пя… а пятого нету…
Дыра..
Прыжок, приземление , ура, живой сзади мокрый чвак и что то со всхлипом летит вниз.
Допрыгался лейтенантик.
Долетался, родимый.
Смотрю на офицера с крыши, нда… рыло он себе, конечно, отрихтовал будьте нате.
«И ей он больше не жених»
Глядя на корчившегося и стонущего беспомощного комедача , почти мальчишки, во мне борются человеколюбие с осторожностью. Суворовец, от мамкиной сиськи в казарму, ничего слаще печенья из чипка не пробовал небось, бедолага. Сердце кольнуло острой иглой жалости.
Я в раздумьях.
«Ссать на него или не ссать? Вот в чем вопрос!»
Обоссаный литеха точно не вломит: ему после этого не жить.
Буллинг в четверть века и погоняло «обоссанный» ему обеспечено.
Необоссанный может мне устроить проблемы.
Но время поджимает , потому обходимся без уринотерапии.
Неделю спустя иду мимо КПП, там кучка гансов о чем то спорит, тут вопль: «ВОТ! ВОТ ОН!»’
В меня тычет пальцем замотанная в бинты мумия.
Твоюждивизию…
Приплыли тапочки к обрыву…
Камера, допрос, расскажите, как вы избили офицера патруля при исполнении им служебных обязанностей…
Ахтыжсука…
Гаражом . Я его избил гаражом по роже. Поднял гараж и на ему по ебасосине. Чтоб прямее была…
Три дня меня мурыжили, потом наши как-то замяли дело.
10 суток губы вместо дизеля или зоны показалось раем. Ну и полгода я в обнимку с РД жил.
Набитым песком разумеется.
Зато авторитет в войсках вырос. Народ все спорил, чем я ганса так припечатал.
Лопатой? Об асфальт им стучал?
Ну и патрули нас замечать перестали вовсе.
И урок вынес.
«Надо было литеху обоссать»
|
|
К третьей годовщине Октябрьской революции Петроград украшали в полном соответствии с ленинским планом монументальной пропаганды. Памятники царям закрыли фанерными щитами, обтянутыми кумачом. На стенах Зимнего дворца и Главного штаба развесили гигантские полотнища с лозунгами. Основание Александровской колонны обтянули красным. Устроителей демонстрации больше всего смущала фигура Ангела с крестом, символ старого мира. Решили укрыть её брезентовым мешком, разумеется, красного цвета. С пошивом мешка проблем не возникло. Осталось только натянуть мешок на Ангела...
Для сведения: фигура с крестом - шестиметровая, а высота всего сооружения - 47,5 метров. С кондачка такую задачу не решить. Но если партия говорит "надо"...
В петроградских газетах появилось объявление, что Ангела на Александровской колонне задрапируют... с воздушного шара. Посмотреть на такое действо собралось пол-Петрограда. Шар надули, и четыре смельчака с красным мешком поднялись в корзине к творению скульптора Бориса Орловского. Да вот беда, оказывается, в ноябре в Петрограде ветрено. Только приноровились и расправили мешок - порыв ветра, и шар отлетел в сторону... Ещё раз приблизились, развернули мешок - отлетели, приблизились - отлетели... В толпе любопытных начались смешки, потом свист, потом улюлюканье. А тут и темнеть начало - ноябрьские дни у нас короткие. Пришлось затею с мешком оставить. На праздник, чтобы "замаскировать" Ангела, надули красные шары и подняли вверх. А в последующие годы и вовсе перестали заморачиваться, потому что сознательные трудящиеся будут глазеть не на небо, где Ангелы, а куда положено - на трибуны, где вожди.
|
|
ПРИБЛУДНЫЙ ПЕХОТИНЕЦ
У моего старого товарища, бывшего кагэбэшника Юрия Тарасовича, много друзей ветеранов войны сам он по возрасту не успел повоевать, но войну пережил и могучие старики-ветераны считают его почти своим , почти равным.
Вот Тарасыч поделился со мной одной историей со своих дачных посиделок.
Был там среди других, старый снайпер - дед Максим.
Слово за слово, разговор зашел об оружии и Тарасыч спросил:
- Максим, а какое у тебя было любимое снайперское оружие?
- Странный вопрос оружия не может быть любимого. Одна винтовка лучше, другая чем-то уступает, но любить их...
Ну нет.
Я вообще не люблю оружия. Ты же не спрашиваешь у землекопа: "Слушай, а ты любишь свою лопату"?
А я при этом своей "лопатой" живых людей убивал. Чего там любить?
Чистить, холить, лелеять, от мороза беречь - это да. Рабочий инструмент, но что бы любить...?
А хотя я вру, ребята!
Как же нет любимого оружия? Конечно есть! Это автомат ППШ.
Все:
-ППШ? А чего в нем хорошего? Ни кучности, ни особой надежности, да еще и ствол повести может с перегреву. Дальше пятидесяти метров из него стрелять бесполезно, только патроны расстреляешь.
Максим:
-Так я и не стрелял из него ни разу, тут история в другом:
В начале войны, сразу после снайперских курсов, когда я попал на передовую, то точно понимал, что живым все равно не вернусь.
Поэтому особо и не дергался, но вот под конец войны, стала закрадываться надежда - ну а вдруг, с чем черт не шутит, вдруг не убьют...
Очень уж хотелось к маме.
Вот тогда и стал таскать с собой на боевые операции автомат ППШ. Друзья снайперы понимали зачем я это делаю, подтрунивали конечно, но так, по товарищески, ведь я один остался среди них живой из первых и у меня самый большой боевой счет.
А всех остальных моих однокашников по курсам уже давно поубивало.
Таскать такую дуру не очень то и радостно- почти четыре кило лишних.
Ну так вот, когда идешь на боевую вылазку, хочешь - не хочешь, а и так навьюченный как конь: Снайперская трехлинейка, боеприпасы к ней, трофейный пистолет для ближнего боя, ну и по мелочи: нож, лопату, инструменты, не говоря уж про одежду, еду и воду, а тут еще и автомат.
Правда я брал его без патронов, чтобы легче тащить, но все равно, уже на четыре килограмма провианта меньше.
Лежал по два дня голодный.
Вот однажды, я подошел довольно близенько к немецким позициям, ночью окопался и просидел там два дня.
По выстрелу в день делал.
Немцы видимо очень взбесились после второго убитого. Они примерно поняли где я засел и решили уничтожить наверняка.
И вот вечером, когда солнце светило мне в глаза, под прикрытием пулемета, человек десять вдруг выскочили из окопа и побежали в мою сторону, а до меня рукой подать. Положил я двоих, но тут меня гранатой и шандарахнуло: в голове свист, глаза песком посекло.
Ничего не слышу, ничего не вижу, но умом понимаю, что немцы в это время бегут ко мне.
Я схватил на ощупь винтовку, вещь-мешок, вытащил из кармана "Вальтер" и кое-как все это прикопал в своем окопчике, потом схватил и прижал к себе ППШ. И вот только тут меня выключили сверху ударом в затылок.
Очухиваюсь - чувствую трое немцев тащат меня к своим позициям: двое за руки и один за воротник бушлата. Сам ни хрена не вижу, только свет слабый.
А тут и наши проснулись из-за немецкой пальбы. Засекли движение и давай накрывать всех нас минометами, да близко так. Тут я почувствовал, что те, кто меня тащил, сами залегли. Сразу понял: или сейчас или никогда, вскочил на ноги и как мог побежал. Мины рвутся совсем рядом, бегу и думаю: Куда я бегу? Хрен знает, хоть бы не к немцам. Споткнулся, упал, пополз.
И все таки добрался.
Конечно же допрос, как и что, а самое главное: где оружие?
Но когда я через день совсем оклемался, то сползал в "родной" окопчик и вернулся с винтовкой и мешком, хотя и без своего спасителя - автомата ППШ.
Тут уж конечно все вопросы были сняты, никакого трибунала.
Понятно, что я никому ни слова не сказал, что может 10, а может и 20 минут, находился в плену.
Если бы немцы поняли что я снайпер, то убили бы сразу же и в плен не потащили. Нашего брата они не жаловали, а так, какой-то вроде приблудный пехотинец, от чего бы с собой не прихватить?
Вот так вот, этот славный ППШ, спас тогда мою голову и тем самым помог мне до конца войны продырявить еще немало самых храбрых немецких голов, а главное - самых любопытных... с биноклями.
|
|
Bo время русской смуты я слышал от солдат и вооруженных рабочих одну и ту же фразу: «Бей, все ломай. Потом еще лучше построим!» Бунтующие были враждебны ко всему, а особенно - к хозяину, купцу, барину, и в то же время сами хотели походить на хозяина, купца и одеться барином.
Bce были настроены против техников, мастеров, инженеров, которых бросали в котёл с расплавленным металлом. Старались попасть на железную дорогу, ехать было трудно, pacтраивались, когда испорченные вагоны не шли, и дрались из–за места в вагонах. Oни не знали, что это создание техники, и что это делают инженеры.
При обыске у моего знакомого нашли бутылку водки. Её схватили и кричали на него: «За это, товарищ, к стенке поставим». И тут же стали её распивать. Но там оказалась вода. Какая разразилась брань! Власти так озлились, что арестовали знакомого и увезли.
Власть на местах. Oдин латыш, бывший садовник–агроном, был комиссар в Переяславле. По фамилии Штюрме. Говорил мне: «На днях я на одной мельнице нашел сорок тысяч денег у мельника». «Где нашли?» - спросил я. - «В сундуке у него. Подумайте, какой жулик. Эксплуататор. Я у него деньги, конечно, реквизировал и купил себе мотоциклетку. Деньги народные ведь». - «Что же вы их не отдали тем, кого он эксплуатировал?» - сказал я. Oн удивился - «Где же их найдешь. И кому отдашь. Это нельзя… запрещено… Это будет развращение народных масс. За это мы расстреливаем».
После митинга в Большом театре, где была масса артистов и всякого народа, причастных к театру, уборная при ложах так называемых министерских и ложи директора, в которых стены были покрыты красным штофом, по окончании митинга были все загажены пятнами испражнений, замазаны пальцами.
Нюша–коммунистка жила в доме, где жил и я. Она позировала мне. У ней был «рабёнок», как она говорила. От начальника родила и была очень бедна и жалка, не имела ботинок, тряпками завязывала ноги, ходя по весеннему снегу. Говорила мне так:
- Вот нам говорили в совдепе: поделят богачей и всё нам раздадут, разделят равно. A теперь говорят они нам: слышь, у нас–то было мало богатых–то. A вот когда аглицких да мериканских милардеров разделют, то нам всем хватит тогда. Toлько старайтесь, говорят.
Шаляпин сочинил гимн революции и пел его в театре при огромном числе матросов и прочей публики из народа.
«К знаменам, граждане, к знаменам, Свобода счастье нам несет».
Когда приехал домой, то без него из его подвала реквизировали все его вино и продали в какой–то соседний трактир. Он обиделся.
- Теперь никакой собственности нет, - говорил мне умный один комиссар в провинции. - Всё всеобчее.
- Это верно, - говорю я, - Но вот штаны у вас, товарищ, верно, что ваши.
- He, не, - ответил он. - Эти–то вот, с пузырями, - показал он на свои штаны, - я с убитого полковника снял.
Один взволнованный человек говорил мне, что надо все уничтожить и все сжечь. A потом все построить заново.
- Как, - спросил я, - и дома все сжечь?
- Конечно, и дома.
- А где же вы будете жить, пока построят новые?
- В земле, - ответил он без запинки.
Коммунисты в доме поезда Троцкого получали много пищевых продуктов: ветчину, рыбу, икру, сахар, конфекты, шоколад и пр. Зернистую икру они ели ложками по три фунта и больше каждый. Говорили при этом: - Эти сволочи, буржуи, любят икру.
Bo время так называемой революции собаки бегали по улицам одиноко. Они не подходили к людям, как бы совершенно отчуждавшись от них. Они имели вид потерянных и грустных существ. Они даже не оглядывались на свист: не верили больше людям. A также улетели из Москвы все голуби.
Из воспоминаний Константина Коровина о русской революции
|
|
15 июля 1902 года шестнадцатилетняя Мэри стояла на платформе в Нью-Йорке, её сердце билось так громко, словно хотело опередить приближающийся свист локомотива. Перед ней был «Поезд сирот» — длинный состав, направлявшийся на запад, к бескрайним просторам середины Америки. Вокруг неё стояли десятки таких же подростков и детей, каждый со своей историей, со своим страхом и надеждой, тихим пониманием того, что как только двери вагона закроются, их жизнь изменится навсегда.
История «сиротских поездов» — одна из самых сложных и противоречивых страниц американской социальной истории. Между 1854 и 1929 годами благотворительные организации, в первую очередь Children’s Aid Society, отправили на запад поезда с детьми, которых считали сиротами, беспризорными, оставшимися без родителей или оказавшимися в крайне тяжелом положении по жизни. За эти годы на поездах было перемещено примерно от 150 000 до 250 000 детей, и сотни локомотивов прошли маршруты от Восточного побережья до фермерских городков Среднего Запада США и даже южных штатов.
Мэри должна была ехать одна. Её трёхмесячной сестре не разрешили ехать с ней — система тех лет рассматривала старших детей и младенцев по-разному. Многие семьи хотели принять младенцев, которых можно вырастить, или подростков, которые могли помочь по хозяйству. Но чтобы взять двух детей разного возраста, правила того времени предписывали отдельные условия, и очень часто братьев и сестёр разделяли.
Мэри не могла смириться с мыслью о расставании. Перед отправлением поезда она тихо и решительно зашла в комнату, где спала её сестрёнка, крепко завернула младенца в своё пальто и спрятала её под тканью. Осознав риск, Мэри знала, что обнаружение означало бы наказание, высадку с поезда и, возможно, гарантированную разлуку навсегда. Но любовь и инстинкт защищать — взяли верх над правилами.
Первые часы пути были как вечность. Младенец не плакал, а Мэри сидела неподвижно, дрожа от напряжения и страха быть разоблачённой. Другие дети вскоре заметили её тайну, но никто не выдал её. В вагонах сирот быстро учились правилам выживания, и молчание часто становилось формой защиты.
На первой остановке в небольшом городке Канзаса на платформу вышли семьи, чтобы выбрать ребёнка. Когда Мэри сошла с поезда, её пальто показалось необычно тяжёлым в летнюю жару. К ней подошла фермерская пара. Они искали помощницу по дому, и Мэри согласилась сразу, слишком быстро, чтобы скрывать тревогу. Когда женщина заметила странно объёмный силуэт под тканью, Мэри солгала, что ей холодно и что она больна — всё, лишь бы прикрыть правду.
И тут раздался детский плач. Женщина потребовала, чтобы Мэри раскрыла пальто. Тем временем из толпы вышел пожилой фермер по имени Томас. Он внимательно наблюдал за происходящим и увидел не проблему, а историю двух сестёр.
— Я возьму их обеих, — сказал он тихо и уверенно. — Девочку и младенца.
Это было больше, чем спасение. Это было признание человечности там, где система часто смотрела на детей как на ресурс или проблему. Томас сам потерял семью и понимал, что значит быть одиноким. Он воспитал обеих, дал им дом и относился к ним с уважением, как к своим дочерям. Он позаботился о младшей — отправил её в школу, где она могла учиться и расти.
Годы шли, и к двадцати четырём годам Мэри стала самостоятельной. Томас передал ей ферму, сказав, что это её дом и её судьба. Она прожила на этой земле 63 года, построив жизнь, наполненную смыслом и памятью о том, как однажды любовь и решимость изменили её путь.
Когда Мэри умерла в 1973 году в возрасте восемьдесят семи лет, её сестра, теперь уже пожилая женщина, принесла ту самую фотографию, на которой Мэри выходит из поезда с пальто, скрывающим её тайну. На похоронах она сказала, что была жива, образована и цельна именно потому, что её сестра однажды нарушила правила ради любви.
История поездов сирот — это не только история перемещённых детей. Это сложная глава в истории социальной помощи, которая дала начало современным подходам к опеке и усыновлению, и одновременно оставила после себя множество вопросов о том, что значит быть ребёнком, семьёй и обществом, ответственным за судьбы самых уязвимых.
Порой любовь требует не просто смелости, а готовности бросить вызов миру, чтобы защитить то, что действительно важно.
Из сети
|
|
Не моё. Длинно. Есть риск описаться в ходе прочтения. Но - шедеврально.
Тактическое применение эксгибиционизма в условиях горного рельефа или Баллистика страсти старшего матроса Мамедова
Серия Флотские байки
Если народная мудрость гласит, что бодливой корове Бог рогов не дает, то можно смело утверждать: когда дело дошло до раздачи иных физиологических преимуществ, Всевышний был в исключительно философском настроении и решил поставить на флоте жестокий, но весьма наглядный эксперимент.
О чем думали родители товарища Мамедова, когда нарекали его Исхагом, науке доподлинно неизвестно. Возможно, о высоком и вечном. Но фонетика — дама бессердечная, а в суровых северных широтах она еще и цинична. Имя это мгновенно и безвозвратно мутировало в созвучное «Ишак». Как вы яхту назовете, так она и поплывет. В случае с Мамедовым яхта поплыла строго по заданному курсу — курсу трудолюбивого, феноменально упрямого и перманентно похотливого непарнокопытного. Эволюция обычно держит тонкий баланс между размером агрегата и объемом головного мозга, но здесь чаша весов с интеллектом с грохотом улетела в стратосферу.
Сам Исхаг, надувая щеки, гордо бил себя в грудь и заявлял, что прибыл прямиком из Баку. Но пара его земляков, настоящих столичных бакинцев, услышав это, лишь брезгливо кривились. Они авторитетно клялись здоровьем своих матушек, что до родного аула Исхага от бакинских огней нужно скакать на перекладных ослах километров триста. «Колхозник», — коротко и безжалостно резюмировали они.
Как этот спецпроект матушки-природы, чудом миновал выбраковку, никто не знает. Я до сих пор, когда не спится, смотрю в подволок и мучаюсь экзистенциальным вопросом: как, через какие фильтры и медицинские турникеты этот сын гор просочился на атомный флот? Медкомиссия в его райцентре, видимо, руководствовалась одним критерием: если при ударе молоточком по колену пациент не кусает врача, значит — годен к строевой. Писать наш Исхаг умел условно, читать — со словарем и большими паузами на отдых, и то, только азербайджанско-талышские тексты, а таблица умножения для него вообще являлась высшей эзотерикой, недоступной пониманию смертных. Пытаться объяснить ему, сколько будет семью восемь, было всё равно что читать лекцию по квантовой механики табуретке. И вот это дитя природы Родина радостно забрила и отправила охранять ядерные рубежи.
Исхаг не отрицал. По-русски он изъяснялся так, словно каждый падеж причинял ему невыносимую физическую боль, а служить его Родина отправила в самое унылое место, какое только могла родить военно-морская мысль — на консервации. Там, где у пирсов ржавели мертвые корабли да подлодки, из которых давно вытряхнули душу. Жили “консерваторы” в казарме на берегу, и маршрут Исхага представлял собой унылый ежедневный маятник: утром пятьдесят минут по сопкам пешком на свои «консервные банки», вечером — обратно в казарму.
Истинная природа его прозвища раскрылась в первый же банный день. Когда Исхаг стянул робу и предстал перед личным составом в чем мать родила, в моечном отделении повисла звенящая тишина. Между ног у этого невысокого, сутуловатого парня болтался агрегат такого стратегического калибра, что стоять с ним рядом у соседней шайки было банально страшно. ОНО свисало у колен, и было диаметром с консервную банку (и это в спящем режиме гибернации!). Казалось, при резком повороте туловища он нанесет соседу черепно-мозговую травму, несовместимую с дальнейшим несением службы.
А тогда, в казарме бербазы, он был звездой. А время-то какое стояло! Эпоха великого культурного прозрения, когда рушились запреты. До советского народа как раз докатились четыре главных шедевра кинематографа: «Новые Амазонки», «Команда-33», «Маленькая Вера» и, прости Господи, «Интердевочка». Видак крутили до расплавления видеоголовок. Для изголодавшегося матросского организма это был не просто кинематограф, это было окно в плотский рай. Но как смотрел эти фильмы Исхаг! Это надо было видеть. Если для остальных срочников это был просто повод поржать и вспомнить гражданку, то для него — чистое, незамутненное религиозное откровение.
Особенно те самые моменты. Ну, вы понимаете. С обнаженной натурой. Когда на пузатом экране появлялась женская грудь, Исхаг замирал. Он кричал, просил поставить на паузу, и переставал дышать. Его глаза, обычно выражавшие лишь легкую тоску по домашней еде, расширялись до размеров суповых тарелок. Ради него, исключительно из гуманистических соображений и спортивного интереса, кассету перематывали назад. Раз по двадцать. Пленка уже скрипела и сыпалась, экран шел полосами, а Мамедов сидел, вцепившись в банку, и с благоговейным придыханием, как заклинание, повторял одну и ту же фразу: «Баба голая... баба голая...». Народ вокруг лежал вповалку, ржал до колик в животе, а Исхаку было глубоко наплевать на насмешки. Он пребывал в нирване. Он познавал искусство.
Как вы уже поняли, с физиологией у него были связаны самые яркие моменты службы. Банный день на флоте — это святое. Шум, пар, хлорка, звон шаек и скользкий кафель. Был у них на базе один кадр, Сержио Сириченко. Парень с неиссякаемым запасом дури и таким специфическим юмором, за который на гражданке бьют монтировкой, а на флоте — искренне уважают.
Заваливает как-то Сирич в моечное отделение. Пар коромыслом. А под лейкой стоит наш Исхаг, весь в мыле, щурится, башку намыливает, фыркает от удовольствия. Сирич подходит, шлепает босыми ногами по лужам. Исхаг, протирая глаза от пены, радостно выдает:
— Здорово, Сирич!
— Здорово, Мамедушка! — отвечает Серега с интонацией английского лорда.
И вместо того, чтобы по-пролетарски пожать протянутую мокрую руку, Сириченко делает резкий выпад вниз, намертво хватает Мамедова за его главное мужское достоинство и от души, по-братски так, трясет.
Исхаг взвыл. Это был крик раненого марала, помноженный на акустику кафельного помещения. Он мгновенно присел на корточки, позеленел, схватился за пострадавший орган обеими руками и выдал на чистейшем, лишенном акцента русском:
— Да ты охренел в корягу?!
А Сирич, стоя над ним, невинно хлопает ресницами и с неподражаемым изумлением разводит руками:
— Ой, извини, братуха... Перепутал! Тут не мудрено перепутать!
Ну и началось! Баня просто рухнула. Матросня поскальзывались на мыле, роняли тазики, сползали по стенам и выли от смеха. Даже вечно хмурый дежурный по бане, заглянув в “помоечное отделение”, ржал так, что чуть не проглотил свой окурок. А Мамедов еще долго ходил враскоряку, бросая на Сирича подозрительные взгляды и, на всякий случай, прикрывая стратегические места тазиком.
Как вы уже поняли, к его монументальному оборудованию прилагался мозг, до самых краев залитый густым, концентрированным тестостероном. Женским полом Ишак интересовался с одержимостью серийного маньяка.
— Я, панымаешь, тут должэн два-три баба вы… ну, осчастливить обязательно, — доверительно сообщал он каждому, кто имел неосторожность присесть с ним рядом в курилке.
Но суровая заполярная реальность вносила свои коррективы. Господь снабдил бодливого быка отменным рогом, а кого бодать - не предоставил. Местный женский пол, едва завидев Исхага, шарахался от него, как от прокаженного. У него на лбу сияла такая первобытная, не обезображенная интеллектом похоть, что дамы предпочитали переходить на другую сторону обледенелой улицы. Завидев любое существо женского пола, он тут же приоткрывал рот, начинал идиотски улыбаться и пускать слюну на гюйс. У него случился грандиозный облом даже с местной легендой, безотказной гарнизонной жрицей любви Ферди, которая обычно не брезговала никем, у кого был пульс и пачка сигарет. Но даже она, посмотрев на Ишака, нервно перекрестилась и ушла в туман. Как он вообще прошел призывную медкомиссию и не вызвал вопросов у психиатра — величайшая загадка советской карательной медицины.
Вся эта грандиозная провокация, вошедшая в золотой фонд гарнизонного фольклора, не могла родиться в простой матросской голове. Для такого требовался холодный, изощренный ум, наглухо отравленный столичным снобизмом и тотальной полярной скукой. И вот, глядя на эти экзистенциальные муки, москвич Столица, и его собутыльник, меланхоличный литовец Альгис — решили проявить гуманизм. Они решили помочь боевому товарищу устроить личную жизнь, благо план созрел быстро и отличался поистине дьявольским изяществом.
Столица со своим литовским корешем презирали Север, флот, перловую кашу и всё человечество оптом. Но больше всего они ненавидели скуку. Чтобы не сойти с ума среди ржавеющих у пирсов посудин консервации, они превратили окружающую действительность в свой личный театр абсурда. И когда на сцену этого театра вывалился Исхаг Мамедов со своей гипертрофированной физиологией и мозгом инфузории, Столица сразу понял — вот он, идеальный солист для великой трагикомедии.
Исхаг страдал. Его монументальный, пугающий товарищей помывочный агрегат требовал срочного применения, но суровые женщины Заполярья шарахались от матроса, как от прокаженного. Столица, изобразив на лице искреннее сочувствие, взял шефство над страждущим.
— Пойми, дорогой, — вещал Столица, лениво стряхивая пепел в баночку из-под гуталина, — северная женщина — это загадка. Ей твои дешевые подкаты не нужны. Ей нужен масштаб. Развернутая презентация. Понимаешь? Товар лицом.
Исхаг не понимал слова «презентация», но интонации столичного гуру действовали на него гипнотически.
— Что делать надо, брат? — тоскливо вопрошал дитя гор, с надеждой заглядывая в циничные глаза москвича.
И Столица расписал ему диспозицию с точностью генштабиста. Место засады было выбрано стратегически безупречно. Длинный, крутой деревянный трап от пирса на сопку, по которому вечерами возвращались с катера жены офицеров и вольнонаемные. Столица лично вывел Исхага на огневой рубеж, проинструктировал запахнуть шинель и приготовиться.
— Главное, Исхаг, — напутствовал режиссер, растворяясь в спасительной тени теплотрассы, — улыбайся. Улыбка растопит лед их сердец. Как только они поднимутся — распахивай полы. Пусть видят, что ты пришел с добром и богатыми дарами.
События развернулись в точности по партитуре. Толпа замерзших, уставших женщин вскарабкалась на сопку. Навстречу им из сумерек шагнул пылкий Исхаг. Шинель распахнулась, как занавес в Большом театре, явив изумленной публике анатомическое чудо в сопровождении самой лучезарной и бессмысленной улыбки Востока.
Ультразвуковой женский визг разорвал полярную мглу. Дамы, теряя равновесие и роняя дефицитную колбасу, с яростью валькирий бросились врукопашную. Исхаг, чудом уклонившись от удара острым каблуком в выставочный агрегат, позорно бежал.
Вечером в казарме Мамедов сидел на рундуке, обхватив голову руками. Он был сломлен. Женская природа оказалась к нему жестока. Но Столица, давясь от смеха в курилке, и не думал останавливаться. Спектакль требовал второго акта.
— Ты просто не дожал, — доверительно шептал Столица на ухо окончательно деморализованному Исхагу. — Они же испугались общественного мнения. Толпа, понимаешь? Никто не хочет первой показать слабину. Но я точно знаю — одна из них положила на тебя глаз.
Столица выдумал эту даму с КНС — канализационной насосной станции — прямо на ходу. Глухое место, запах хлорки, одиночество. Идеальные декорации для любовного фиаско. Он заверил Исхага, что женщина работает там в ночную смену, помнит его во всех деталях и сгорает от страсти.
Заряженный столичными бреднями, Исхаг отправился на штурм КНС. Когда ничего не подозревающая вольнонаемная — к слову, та самая, что едва не забила его сумкой на сопке — подошла к насосной, из мрака материализовался горный орел.
— Слюшай, давай знакомиться! — плотоядно прохрипел Исхаг, делая шаг навстречу.
Женщина взяла старт с такой пробуксовкой, что из-под сапог полетела ледяная крошка. Она успела заскочить за спасительную тяжелую дверь насосной и задвинуть железный засов. А брошенный любовник, чье сердце разрывалось от непонимания, колотил в железо прогарами и ревел на весь гарнизон:
— Стой! Я же Мамедов! Ты же сама интересовалась! Мнэ пэрэдали!
На счастье дамы, внутри был телефон. Подмога в лице мужа-мичмана и пары его крепких товарищей прибыла стремительно. Они застали Ромео в тот самый момент, когда он уже почти сорвал дверь с петель.
Били его жестко, молча и с глубоким пониманием флотской анатомии, стараясь не оставлять следов на лице, но гарантируя длительные проблемы с передвижением.
После того как экзекуция у дверей насосной станции завершилась, а бдительные мужья, тяжело дыша и поправляя сбитые костяшки пальцев, удалились во мрак, судьба Мамедова была предрешена окончательно. Столица, этот великий московский комбинатор и злой гений нашего гарнизона, философски докурил «Беломор», щелчком отправил окурок в сугроб и умыл руки. Пьеса была сыграна, занавес опущен, а главный солист отправился в бессрочную, глухую заполярную ссылку.
Исхаг Мамедов продолжал появляться на тропах, проложенных по сопкам возле полярного, выскакивая перед представителями женского пола как бес из табакерки.
Командование бригады, осознав, что изолировать этот пульсирующий сгусток либидо в пределах населенного пункта невозможно физически, сослало Исхага на остров Кильдин. На ту самую точку, что носит жизнеутверждающее название мыс Могильный. Это даже не край земли. Это голая, свинцовая скала, выплюнутая океаном на границе Баренцева моря, где из развлечений — только ржавые остатки береговых батарей, пронзительный ветер да истеричные вопли полярных чаек. Ни одной женщины на десятки миль вокруг. Абсолютный, стерильный вакуум.
Именно там, в условиях жесточайшей сенсорной депривации, мозговая деятельность Исхага, и без того не обремененная сложными нейронными связями, дала фатальный сбой. Тестостерон, который раньше хоть как-то сублимировался в походах по гарнизону и мечтах о большой любви, оказался заперт в замкнутом объеме. Не найдя естественных путей отхода, он закипел, прорвал кровяно-мозговой барьер и затопил лобные доли раскаленной лавой.
Там у Мамедова окончательно, бесповоротно и грандиозно снесло крышу. В какой-то момент земные женщины с их капризами, криками и тяжелыми сумками перестали его интересовать. Его сознание мутировало, отринув мелкую мирскую суету, и вышло на новый, запредельный уровень экзистенциального прозрения. Исхаг осознал свое истинное предназначение. Его грандиозный, стратегический калибр, которым его так щедро наградила природа, был создан не для банального размножения. Он был создан для Искусства. Для диалога с самой Вечностью.
Исхаг стал отшельником-эксгибиционистом масштаба полярного бассейна.
Его ритуал обрел черты строгой, почти мистической литургии. Каждое утро, когда над серыми волнами Баренцева моря вставало тусклое северное солнце, Исхаг поднимался на самую высокую скалу Кильдина. На нем была только флотская шинель — длинная, черная, развевающаяся на штормовом ветру, словно крылья гигантского ворона.
Он стоял на краю пропасти, гордо вскинув подбородок, и ждал.
Когда на горизонте показывался силуэт — будь то наш тральщик, возвращающийся с полигона атомный ракетный крейсер или случайный норвежский сухогруз — Мамедов делал глубокий вдох. Он распахивал шинель широким, царственным жестом, являя суровому северному миру свое обнаженное, обдуваемое арктическими ветрами естество.
Это было эпично. В этом жесте не осталось ничего от жалкой гарнизонной похоти. Это был вызов стихии. Одинокий титан, бросающий свое мужское достоинство в лицо бушующему океану и ледяным шквалам.
Говорили, что чайки, пролетавшие в этот момент над скалой, забывали, как махать крыльями, и камнем падали в воду от эстетического шока. Вахтенные офицеры на проходящих кораблях, глядя в цейсовские бинокли, крестились и молча наливали себе спирта. Акустики на американских подводных лодках класса «Лос-Анджелес», патрулировавших те квадраты, регулярно докладывали в Пентагон о странных низкочастотных вибрациях, исходящих с мыса Могильный — они не могли классифицировать этот звук, не догадываясь, что это просто ветер гудит, огибая монументальные формы обезумевшего матроса.
Он стоял там, сливаясь с пейзажем, неподвижный и страшный в своем величии. Человек, потерявший разум, но обретший гармонию. И, наверное, до самого конца своих дней, пока цинга или полярная стужа не забрали его, Исхаг Мамедов оставался единственным в мире маяком, который светил кораблям не ксеноновой лампой, а голой, первобытной правдой матросской души, доведенной до абсолютного абсурда.
Но остров Кильдин, при всей его свинцовой безысходности, не мог стать финалом этой эпической саги. Рухнула Империя, затрещали по швам границы, и флот, с облегчением выдохнув, выплюнул старшего матроса Мамедова в гражданскую жизнь. Исхаг вернулся в родные горы, гремя дембельским дипломатом и пылая нерастраченным первобытным огнем.
Родня, как водится на Кавказе, тут же постановила: парня надо срочно женить, пока он не натворил дел в масштабах района. Но тут в дело вмешалась генетика, беспощадная, как трибунал. Если ниже пояса природа одарила Исхага с щедростью античного скульптора, то на лице она явно отдохнула, причем в грязных сапогах. Кривые зубы, напоминающие противотанковые надолбы, и рябое от оспы лицо делали его похожим на неудачный дубль Франкенштейна.
Сватовство превратилось в демографическую катастрофу. Гордые горные девы, едва завидев жениха, бросали кувшины, с визгом уходили в альпийские луга и прятались в карстовых пещерах. Никакой, даже самый фантастический калым в виде отар жирных овец не мог заставить их спуститься обратно. Старейшины аула схватились за головы. Ситуация пахла позором.
А тут как раз полыхнул Карабах. Война, с ее циничной прагматичностью, всё спишет. Исхага, от греха подальше, спешно упаковали в камуфляж и отправили на передовую — защищать исторические рубежи и, по возможности, пугать противника одним своим видом.
Но фронтовая грязь, окопные вши и свист пуль не смогли перепрограммировать эту мятущуюся душу. Тестостерон, настоянный на пороховом дыме, требовал выхода. И в одно прекрасное утро, когда над перепаханными снарядами склонами повисла хрупкая тишина, Мамедов не выдержал. Он вылез на бруствер. Повернулся лицом к вражеским позициям, гордо вскинул рябую физиономию к небу и, распахнув камуфляжную куртку, явил опешившему противнику свой главный калибр.
Это была не просто демонстрация. Это была психическая атака, вызов самой смерти.
И надо же было такому случиться, что ровно в эту секунду на той стороне фронта, в замаскированном блиндаже, к наглазнику снайперского прицела ПСО-1 прильнула армянская снайперша.
Это была женщина трудной, монументальной судьбы. Природа обошлась с ней столь же сурово, сколь и с Мамедовым. Густая, сросшаяся монобровь, тяжелый взгляд убийцы и такая плотная, кучерявая растительность на теле, что черные волосы хищно выбивались даже из-под наглухо, до самого горла, застегнутой гимнастерки. Замуж эту валькирию не звали даже в самые отчаянные, мирные годы. Мужчины боялись ее больше, чем артиллерийского налета.
Она вела оптику по линии окопов, готовясь привычным движением нажать на спуск, как вдруг в перекрестии прицела возник ОН.
Снайперша замерла. Палец, уже выбравший свободный ход курка, дрогнул. Оптика безжалостно приближала детали, и перед взором одинокой, ожесточившейся женщины предстал не враг. Перед ней предстал монумент. Шедевр анатомической архитектуры, гордо реющий над линией фронта в лучах утреннего солнца.
В ее суровой, заросшей волосами груди что-то предательски екнуло. То ли проснулся древний, спавший летаргическим сном материнский инстинкт, то ли банальная женская тоска прорвала окопную броню.
— Такое добро портить — грех перед Господом, — прошептала снайперша, принимая единственно верное тактическое решение.
Она чуть сместила перекрестие прицела ниже и правее, аккурат на мясистую часть бедра, и плавно потянула спуск.
Выстрел хлестнул по ущелью. Исхаг ойкнул, подкосился и кубарем скатился в нейтральную полосу, обиженно прижимая к себе свое простреленное великолепие.
Дожидаться ночи валькирия не стала. Она перемахнула через бруствер, рывком преодолела заминированную нейтралку, взвалила скулящего от боли и неожиданности кавказского Ромео на свои могучие волосатые плечи и уволокла его к себе в блиндаж.
Что там происходило в первые часы плена — история, как и военные архивы, тактично умалчивает. Но доподлинно известно одно: на фронт они больше не вернулись. Любовь, вспыхнувшая между двумя генетическими катастрофами на фоне геополитического конфликта, оказалась сильнее приказов и национальных предрассудков.
Они дезертировали вместе. Перешли тайными горными тропами через границы, растворились в хаосе девяностых и осели в какой-то богом забытой турецкой деревушке.
Говорят, они живут там до сих пор. Исхаг хромает на простреленную ногу, но ходит гоголем, а его суровая жена готовит долму и варит чай в пятидесятилитровом самоваре и больше не берет в руки винтовку. И самое абсурдное во всей этой истории, доказывающее, что у мироздания весьма специфическое, но гениальное чувство юмора, — это их дети. Двенадцать штук. Глядя на этих отпрысков, заезжие туристы теряют дар речи. Ни одного кривого зуба, ни одной рябинки. От слияния двух абсолютных, эталонных некрасавцев на свет появились ангелы с картин Возрождения.
Природа, посмеявшись над родителями, отдала детям все долги с процентами. Ибо, как говорят на флоте, если долго и упорно смешивать два минуса, в итоге обязательно бабахнет жирный, красивый плюс.
|
|
В.Высоцкий о матчах сборной России против Буркина-Фасо и Тринидад и Тобаго
Песня о двух матчах
(Куплет 1)
Снова в бой, ребята, не робейте!
Свисток пронзительный — и понеслось!
Мы сегодня Буркина-Фасо заткнём за пояс,
Чтоб не лезли к нам, где снег и мороз!
Вратарь наш в рамке — как стена из стали,
Он не дрогнет, он не подведёт.
Чтоб соперники в Африку удрали,
Когда наш центрфорвард в прорыв пойдёт!
(Припев)
А на поле — битва! Не на жизнь, а на два мяча!
Эй, судья, не спи, не проморгай!
Мы Буркина-Фасо размажем сгоряча,
Выходи, Буркина, — принимай!
(Куплет 2)
Но судья свистит, и перерыв короткий.
В раздевалке тренер нам кричит:
«Вы не просто так бегали по сотке,
Вы за престиж страны здесь все горит!»
Вышли снова. Ветер. Духота.
Снова свист, и снова суета.
Но Буркина сдулась, нету больше прыти,
Мяч летит в ворота —три-ноль! Идите!
(Куплет 3)
А теперь — на запад, к морю синему,
Где ром течёт рекой и солнце жжёт.
Тринидад и Тобаго — имя длинное,
Но и там победа нас найдёт!
Острова! Пальмы! Жара такая!
Будто мы в Ташкенте, а не тут.
Но мы команда русская, стальная,
Нас ни ром, ни зной с пути не свернут!
(Припев)
А на поле — битва! Не на жизнь, а на два мяча!
Эй, судья, не спи, не проморгай!
Тринидад и Тобаго — команда горяча,
Но Россия — это край!
(Финал)
Так что пусть гудит стадион басами,
Пусть трибуны воют до утра.
Мы играли с честью, мы играли сами,
И победа наша — навсегда!
|
|
