6401
Неизменно восхищаюсь людьми, имеющими развёрнутые, небанальные ответы на любые, пусть даже и весьма нестандартные вопросы.
Ну знаете вот эти золотые вопросики, из серии — что бы вы сказали богу, если бы встретились с ним лицом к лицу. У меня лично в такой ситуации была бы ровно одна мысль, незамедлительно перетекающая в решительное действие — тикай с городу.
А люди нет, у людей всё готово! Где-то готовят возможно к такому, тренинги возможно какие-то проводят, экзаменуют возможно даже, гоняют так сказать по вопросам, освежают периодически память.
Читаешь или смотришь интервью с такими вот и просто диву даёшься. Я бы спросил... и дальше взрослый мужик с пузом и бородой вдруг, как по мановению обшарпанной волшебной палочки, с плохо приклеенной фольгой и косоватой звездой на конце, зачем-то превращается в пятнадцатилетнюю девочку-поэта, которая пишет говённые стишки, рифмует строго на глаголы и прилагательные и сильно томима как неразделённой любовью к соседу-второкурснику, так и общим осознанием несовершенства всего сущего. А почему люди не летают как птицы, почему есть бедные и есть богатые. Зачем смерть? Ну и так далее.
Или вот ещё воистину чемпионский вопросец. — какое ваше самое любимое стихотворение. И сразу люди начинают волнуясь перечислять! Вот это, хотя нет, пожалуй, всё же, вот это! Нет! Стойте! Дайте подумать, чёрт бы вас побрал! Да! Вот это! Ой, а можно два? У меня два любимых! Точнее, конечно, пять, но два — самых-самых! Давайте два, а? Нет? Ну блин! Ну я сейчас. Подождите. Надо выбрать! И потом запинаясь тараторят что-то про предательство, прощать которое никогда нельзя и про любовь, предавать которую тоже крайне нежелательно. Или про сердце, которое всё знает, и про жизнь, которая его обязательно, вроде как играючи, разобьёт к хуям.
Мне всегда казалось что вот эти вот самые любимые — это тоже откуда-то из средних классов школы. Потом ведь, с годами, и кругозор как-то шире становится, да и сам кругозрящий так же немного степеннее делается и рассудительнее.
Что это такое вообще - любимое стихотворение? Ты его каждый день самозабвенно читаешь в слух совершенно уже охреневшим детям и жена нервным тиком в такт подёргивает, до того ей, бедняжке вот это твоё бурямглоюнебокроет нравится. Аж вихри снежные в глазах крутятся сами по себе! То как зверь она, я извиняюсь, конечно, а то и вовсе — заплачет уже от бессилия несчастная женщина как дитя. А ты всё читаешь и читаешь, и глазом так заговорщицки блестишь при этом — мол каково вам, а? Чуете силу поэзии, черти? Нравится вам?! Вот то-то же! Любимое моё! Самое! Там ещё два есть, но это всё же лучше! А хотите и те два прочту?! Да шучу-шучу, не бойтесь! Папка сегодня добрый.
И с песнями тоже самое. Ну не может такого быть, когда тебе под сорок, а у тебя есть любимая песня. Одна. И две не может быть. И даже три.
Ещё видел как люди отвечали на вопрос — что ты вспомнишь, если точно будешь знать, что через минуту умрёшь. Вы блядь не представляете, какой там дветысячиседьмой год начался! Помните эмо? Так вот эмо по сравнению с отвечающими — циничные, бессердечные твари.
Там и тёплые материнские руки, и первый поцелуй в школьной раздевалке, в обрамлении чужих польт и приторный запах мокрых цигейковых воротников кружит голову, и рассвет на маленькой, заболоченной речке, когда с соседским Васькой пошли пескарей удить, и дачный костёр, освещающий её задумчиво склонившееся над старенькой гитарой лицо, и запах духов и ещё тонны такой сладчайшей гадости, что умирать как-то стыдно в этой луже.
О чём может вспоминать человек в такой ситуации? Пин-код от карты бабе напомнить да сказать, где нал запрятан на чёрный день, так-так-так, что ещё то, сыну скажи, хотя нет, ничего ему не говори, ну нахер, плэйстэшн младшенькой отдай, но диски не давай, рано ей ещё такое смотреть, года через три отдашь, так, что ещё, показания счётчиков отправляли в управляющую, нет? Не помню, проверь! Семёнов мне пять тыщ торчит, кстати, ты не забудь, а то сейчас начнётся — умер, ничего не знаю, ничего не брал. На даче, на даче я Василичу стремянку нашу отдавал, смотри — чтоб не замотал, он такой тип, ненадёжный. Скажи чтоб вернул! Там ещё кран надо бы по уму поменять, а то сейчас воду дадут — будет опять капать.
Ну какие тут к чёрту первые поцелуи и духи?
И много ещё подобных вопросов людям задают, и они, совершенно не стесняясь, начинают на них отвечать, и вроде как даже идёт некое незримое соревнование, кто более изящней, плаксивей и драматичнее ответит. Прямо вот смотр богатств внутренних миров и праздничный парад небанальности во всей красе.
Сейчас самый козырный будет — как вы начали рисовать? Да же мне его раз несколько задавали.
И я всегда что-то невнятное на него мычу в ответ, так мол и так, взял да начал, бес попутал, простите ради Христа. А людей почитаешь — такой там творческий путь прямо из детства протаптывался к мольбертам. Такие вехи отмерялись, такая, знаете ли, воля к победе была, что аж слезу вышибает. Думаешь — вот, вот это люди. Глыбы, а не люди! Мегалиты!
И богу вопрос зададут правильный, и стихотворение у них любимое имеется, и вообще, на смертном одре будут лежать чинно и вспоминать тихонечко розовую июньскую дымку над вечерним городком, лавочку под сиренью и еле уловимый аромат её совсем недорогих, но таких манящих духов, а не с выпученными глазищами метаться и прикидывать, а разлогинился ли, а выключил ли утюг, а дверь закрыл на второй замок.
Неизменно восхищаюсь такими.
|