НЮРКА
(из серии "Вот так рождаются стихи")
"Я помню чудное мгновенье"
А.С.Пушкин
"Кому на Руси жить хорошо?
Гагарину Юрке. Буфетчице Нюрке. Леониду Брежневу...
А остальным - по-прежнему".
Анек эпохи 70-х.
В 1973 году отдыхал на лодке в Ольгинском проливе близ 3-го шлюза дамбы в Конче-Заспе, что в 24 километрах вниз по Днепру от Киева. И заключил бартерную сделку, ещё не зная этого термина, с буфетчицей Нюркой близлежащей базы отдыха трудящихся крупного киевского предприятия.
Буфетчица снабжала меня бройлерами, китайской тушёнкой, кто помнит - в красивых прямоугольных банках, растворимым кофе, сервелатом, маслом, сахаром, шоколадными конфетами и прочими дефицитами, которые выдавались отдыхающим базы строго по лимиту.
На меня лимит не распространялся - в порядке этого самого бартера я поставлял Нюрке царскую рыбу - увесистых сомов, линов, судаков и сазанов, которых как подводный охотник стрелял здесь же, в Ольгинском, где знал каждый корч, каждую яму и другие места тусовки добычи. Часть рыбы Нюрка продавала через свой буфет, часть приватизировала для личного потребления.
И в процессе бартера хорошие деловые отношения переросли в нежные личные: Нюрка влюбилась в меня как Тузик в грелку. Ещё бы - такой мужик ей ещё никогда не попадался: трезвый и некурящий интиллихент, не матерится, опрятный, на аккуратной сине-белой лодке, с красавцем, белым королевским пуделем. Да всегда чисто выбрит (правда, это была вынужденная мера, чтобы маска получше прилегала к лицу и не пропускала воду, но Нюрка об этой технической подробности не ведала). Ну, ещё хорош собой, обходителен. Да, судя по закупкам к приезду гостей, не бедный. И к тому добытчик царской рыбы, а не костлявых лещей, которыми её заваливали местные непросыхающие вонючие рыбаки - соискатели самогона, который Нюрка контрафактно сбывала.
Дефициты Нюрка выдавала мне в подсобке, которую запирала на щеколду и норовила меня завалить на мешки с сахаром. Но тут ей был отлуп - я отдыхал на лодке не только с белым королевским пуделем Атосом и подводно-охотничьей снарягой, но и с любимой супругой. И для меня "семья" - слово, от которого в моём еврейско-польско-русско-украинском сердце сливалось не меньше, чем в просто русском сердце при слове "Москва".
Поэтому всё, чего от меня удостаивалась дрожащая от страстного нетерпения Нюрка - ну, там вежливо пошшупаю плотный буфетчицкий жопень да нежно потискаю сиси 4-го калибра - не без того, не жлоб же какой, не оказывающий никакого внимания пылкой Женщине! Но больше - ни-ни. "Потерпи,- говорил,- до 28 августа - в этот день моя должна быть на заседании кафедры и уже останется в Киеве, а я с неделю буду одинок, вот тады моим одиночеством и воспользуесси".
И как только я отвёз благоверную домой и вернулся, Нюрка уже нервно прогуливалась по дамбе насупротив нашего лагеря - дальше Атос не пустил, исполняя обязанности сторожа. И не дал себя даже погладить - рявкнул так, что бедная Нюрка испуганно отскочила. Хотя в ипостаси сопровождающей меня в буфет морды пёс очень даже ластился к ней за колбаску.
К тому же он пребывал не в духах - обиделся, что не взял его с собой, когда отвозил в Киев благоверную. Хотя я объяснил псу, что кто-то же должен был стеречь лагерь, и он со мной согласился да остался сторожить наше нехилое добро - лодку, палатку, газплиту с баллонами, погреб с продовольствием, холодильник, канистры с бензином, и т.д, и т.п.
А как только я вернулся, пудель помчался за Нюрой и привёл ко мне, резко сменив гнев на милость: принял как лучшую подругу, облизывал руки и усиленно вилял хвостом - извинялся за причинённый ей испуг при исполнений обязанностей. Мол, извини, ничего личного - бизнес!
Правда, в палатку нас не пустил, но мы не гордые, перенесли постель в лодку, разложили в сидения в диван, подняли тент, и изголодавшаяся Нюра погнала такую волну, что метеослужбы зафиксировали непонятное природное явление - местный шторм в районе Кончи-Заспы.
Да в Нюре вспыхнул такой огонь, что если б я тоже так воспылал в ответ - чёрт его знает, какие непредсказуемые события случились бы дальше. Это даже могло кончиться пышной многоплодной беременностью не только Нюры, но и моей, поскольку дама предпочитала резвиться сверху.
К счастью, меня отвлекла главная страсть - охотничья: в конце августа-начале сентября в Ольгинский залив массово заходили сомы, лини, судаки и сазаны, нагулявшие за лето нехилые килограммы. Начиналась настоящая пУтина. Уловом набивал обширный садок, чтобы к концу отпуска привезти в Киев мешок отборной рыбы и устроить раздачу слонов - родным, близким, друзьям, подчинённым...
И до отъезда домой пережил сумасшедшую неделю: днём - рыба, вечером, ночью и утром - баба. И так всё перепуталось, что даже даже стал побаиваться: не трахнуть бы рыбу, а гарпун не всадить в бабу.
Вестимо, я же не железный, к концу обе страсти выдохли меня до такого истощения, что потом дома отсыпался несколько суток. Тем не менее эти незабвенные дни гальванизировали меня на возвышенный стиш, который посвятил его виновнице Нюре - аки Пушкин Анне Керн (куды конь с копытом, туды и рак с клешней):
Н.С.
Вот и увяли цветы удовольствия.
Я отощал, словно брошенный пёс.
Хочется только теперь продовольствия.
И хорошо, что хоть ноги унёс!
Вкрадчивым шёпотом, негой и ласкою,
И красотой изумительных поз
Вы из меня даже душу вытаскивали.
И хорошо, что хоть целый уполз!
Так и не понял - кто: ведьма вы, фея ли?
В море огня и желаний немыслимых
Столько навеяли - сколько развеяли...
Но я всё думаю: вовремя смылся ли?
... Вестимо, этому стишу до пушкинского - дистанция агромадного размера. Такая же, как простой буфетчице Нюре Степанне Горпинченко из жлобского XX-го столетия до царской генеральши Анны Петровны Керн из романтичного XIX-го века .
© Алик, дайвер, капитан маломерного судна "Прогресс-2"
