Шутки про генриха - Свежие анекдоты

Результатов: 19

1

Лето 1962 года должно было стать прорывным для подающего надежды актера Андрея Миронова. Несмотря на юный возраст — всего 21 год — за его плечами было уже три эпизодические роли, однако широкой известности они не принесли. Поэтому приглашение на пробы от режиссера Генриха Оганесяна молодой артист воспринял как серьезный шанс.

Предстоящие съемки комедии по пьесе Сергея Михалкова «Дикари» сулили всесоюзный успех, и упускать такую возможность Миронов не хотел. Он сразу выехал в Ригу. Пробы на киностудии прошли более чем удачно, и Андрей получил роль ветеринара Ромы Любешкина.

Фильм, впоследствии получивший название «Три плюс два», задумывался камерным, поэтому актерский состав был небольшим. Партнерами Миронова по съемочной площадке стали Геннадий Нилов, сыгравший вечно недовольного инженера Сундукова, Наталья Кустинская в образе киноактрисы Наташи и Евгений Жариков в роли молодого дипломата Вадима.

Но главной звездой картины была другая актриса. В отличие от Миронова, 28-летней Наталье Фатеевой, уже снявшейся в таких известных фильмах, как «Дело "пестрых"», «Есть такой парень» и «Битва в пути», пробы проходить не пришлось. Режиссер Оганесян сам уговаривал ее сыграть роль самолюбивой и строгой циркачки Зои Павловны. После некоторых раздумий Фатеева дала согласие.

Известная своей принципиальностью и пониманием собственной ценности, актриса даже не приехала на студию в Ригу, пообещав присоединиться к группе непосредственно на месте съемок. Многие в коллективе знали, что Наталья недавно рассталась с актером и режиссером Владимиром Басовым, и некоторые мужчины из съемочной группы втайне надеялись, что звезда может обратить на кого-то из них свое благосклонное внимание.

Участие в этой легкой, "туристической" комедии Наталья воспринимала как своеобразное лечение после непростого расставания. Тем более что съемки должны были развернуться на крымском побережье.

В августе съемочная группа отправилась из Риги в Крым. К пятнадцатому числу они добрались до Зеленой бухты близ поселка Новый Свет и практически сразу приступили к работе.

Оганесян снимал очень динамично. Уже 16 августа были готовы первые эпизоды с участием исключительно мужского состава.

Спустя несколько дней к группе присоединилась утвержденная еще по московским пробам Наталья Кустинская, а затем приехала и Наталья Фатеева.

Андрей Миронов и Евгений Жариков немедленно начали оказывать знаки внимания прибывшим красавицам, причем их симпатии соответствовали сюжету фильма: Миронов был очарован Фатеевой, а Жариков — Кустинской.

Если Кустинская, зная о женатом положении Жарикова, сразу и довольно резко пресекла его ухаживания, то Наталья, хоть и держалась с Мироновым сдержанно и формально, все же позволила ему стать своим верным «оруженосцем».

Восхищенное внимание молодого коллеги, его искреннее желание угодить, ласкало самолюбие Натальи и отвлекало от тягостных воспоминаний.

Жариков лишь посмеивался, предрекая Миронову неминуемый провал. И было понятно почему: начинающий актер, "маменькин сынок", не имевший ни московской квартиры, ни прочного театрального положения, ни солидной фильмографии, казался неоперившимся птенцом в сравнении с Владимиром Басовым.

Однако Миронов не сдавался. Он настойчиво оказывал Наталье знаки внимания. Во время пляжных съемок вовремя подавал крем от загара, держал над ней зонтик, бегал за мелкими покупками.

В гостинице, где разместилась группа, Андрей почти каждый вечер приглашал актрису на прогулку. Фатеева заставляла подолгу ждать, Миронов ревновал ее к другим мужчинам, умолял стать его женой. Наталья лишь смеялась над пылким юношей, но с каждым разом отталкивала его все менее решительно. Позже актриса вспоминала:

«С Андреем мы очень подружились. Он был именно хорошим другом, были долгие и теплые отношения, после тяжелого разрыва с Басовым он мою душу очень отогрел. Вот Андрюша, хоть и не имел такого богатства, опыта душевного, – с ним было очень хорошо, он интеллигент настоящий, прекрасный сын своих родителей, я ему за многое благодарна…».

Однажды после вечерней прогулки Наталья пригласила Андрея к себе в номер. Тот ощущал себя на вершине блаженства. Оставшуюся часть съемочного периода Миронов и Фатеева провели вместе.

Их жизнь напоминала семейный быт: они вместе ходили за продуктами, сообща оплачивали проживание.

Но сказочное крымское лето подошло к концу. Съемочная группа разъехалась. Кустинская и Нилов отправились в Ленинград; Миронов, Жариков и Фатеева вернулись в Москву.

Андрей испытывал тайный страх, что их связь останется лишь мимолетным курортным увлечением, однако этого не произошло. В столице они продолжили встречаться. Миронов водил свою избранницу в рестораны и кино, всем своим видом будто заявляя: «Смотрите, со мной — сама Фатеева!».

3 июля 1963 года на экраны страны вышла солнечная, летняя комедия «Три плюс два». Фильм имел оглушительный успех: у кинотеатров выстраивались длинные очереди.

Миронов в одночасье стал узнаваемым актером, а критики предрекали ему блистательную карьеру. Окрыленный Андрей вновь предложил Наталье выйти за него замуж, и на этот раз получил согласие.

Миронов испытывал неподдельное счастье. Наконец он решился представить свою будущую жену матери.

Мама занимала главное место в жизни Андрея. Заслуженная артистка РСФСР, яркая комедийная актриса Мария Владимировна Миронова, была настоящей легендой и, конечно, считала себя несравнимо большей величиной, чем Фатеева.

Одно лишь известие о том, что сын намерен жениться на женщине на семь лет старше его, да еще и с ребенком, стало для Марии Владимировны потрясением. Тем не менее, она согласилась принять Наталью на своей даче.

В один из погожих июльских дней 1963 года Миронов привез Фатееву с ее трехлетним сыном Володей на дачу к родителям.

Поначалу все шло хорошо. Мария Владимировна достойно встретила гостей, вежливо и доброжелательно общалась с Натальей.

Но все неожиданно испортил Вова, сын Фатеевой. Мальчик, набегавшись в саду, вернулся в гостиную и простодушно крикнул:

- Мама, это что, будет наша дача?

Мария Владимировна сурово нахмурилась. Фатеева густо покраснела, а Андрей попытался разрядить обстановку шуткой.

Несмотря на то, что слова принадлежали несмышленому малышу, для матери Миронова они стали роковыми.

После отъезда гостей Мария Владимировна заявила сыну, что никогда не одобрит его брак с «этой женщиной», на которой "клейма негде ставить".

Андрей был очень зависим от матери, и уже 26 июля он отправил возлюбленной из Горького письмо с сообщением о расставании.

В гостиничном номере, где актер писал роковые строки, находился его брат Кирилл Ласкари. Позже он вспоминал, что слезы буквально застилали Андрею глаза и мешали выводить буквы.

Брак Миронова и Фатеевой так и не состоялся, а со временем угасли и их чувства: оба вступили в новые отношения. Но памятью о том ярком романе навсегда остался фильм «Три плюс два» — одна из самых солнечных и жизнеутверждающих комедий в истории отечественного кинематографа…

Из сети

2

О покаянии.
С огромным волнеием и скрытым востогом прочел вчерашнюю историю,

https://www.anekdot.ru/id/1560842/#c3221975

как правдоруб Владимир Эфраимсон бросил в лицо палачам свою обжигающую правдуЪ.
«Я пришел сюда, чтобы сказать правду. Мы посмотрели этот фильм. Я не обвиняю ни авторов фильма, ни тех, кто говорил сейчас передо мной.
Вавилов – это одна из многих десятков миллионов жертв самой подлой, самой бессовестной, самой жестокой системы. Системы, которая уничтожила, по самым мягким подсчетам, пятьдесят, а скорее – семьдесят миллионов ни в чем не повинных людей.

И система эта – сталинизм. Система эта – социализм. Социализм, который безраздельно властвовал в нашей стране и который и по сей день не обвинен в своих преступлениях. Я готов доказать вам, что цифры, которые я называю сейчас, могут быть только заниженными.» -говорит нам он!

Кого могут оставить спокойным такие слова и цифры?!
Владимир Эфраимсон, как искренний человек , уверен, призвал евреев дружно покаяться за создание ими , цитирую " самой подлой, самой бессовестной, самой жестокой системы. Системы, которая уничтожила, по самым мягким подсчетам, пятьдесят, а скорее – семьдесят миллионов ни в чем не повинных людей."

Ну не мог же тов. Эфраимсон, засиженный зэк, не знать, кто создавал и командовал ГУЛАГом! Где он сидел столько лет! Неужто он не знал, это вот все придумал и сколотил! И! Как совестливый глашатай, не мог же он не призвать соплеменников к покаянию! Ведь правда? Ведь так же было, да?

"До тех пор, пока страной правит номенклатурная шпана, охраняемая политической полицией, называемой КГБ, пока на наших глазах в тюрьмы и лагеря бросают людей за то, что они осмелились сказать слово правды, за то, что они осмелились сохранить хоть малые крохи достоинства, до тех пор, пока не будут названы поименно виновники этого страха, – вы не можете, вы не должны спать спокойно. Над каждым из вас и над вашими детьми висит этот страх. И не говорите мне, что вы не боитесь" жжет нам глаголом сердца Эфраимсон.

С удовольствием откликнемся на этот пламенный призыв! Назовем палачей поименно. И пофамильно!

Кто ж этот ужасный Гулаг придумал? Кто его родил? Выпестовал? Кто им командовал?

1й отец основатель: Федор Иванович Эйхманс, потом Лазарь Иосифович Коган, затем Берман, а после эстафету подхватил Израиль Израилевич Плинер.
Ай как неудобно вышло! Ай как нехорошо! Как стыдно становится быть евреем!
Читаешь имена отцов основателей ГУЛАГ и ощущение, что это список прихожан Одесской синагоги. Или вождей современной российской оппозиции.
С 1930 по 1932 год начальствует в ГУЛАГе Коган Лазарь Иосифович – правая рука Генриха Гершеновича Ягоды
(Иегуды)
С 1932-го по 1936 год начальником Главного Управления Исправительных Трудовых Лагерей становится комиссар III ранга Берман Матвей Давыдович, а начальником Отдела НКВД СССР - еще один комиссар III ранга Берман Борис
Заместитель Бориса Бермана — Рапопорт С.Г., затем — Эйхманс Ф.И. (родственник первого директора СЛОНа);
Главный бухгалтер НКВД Берензон, так же еврей по национальности;

Начальник химической лаборатории (отравление ядами) Майрановский. Йады ученый Майдановский испытывал на заключенных. Гораздо раньше чем доктор Менгеле.
Заместитель М. Д. Бермана и начальник вольно-поселенческого управления НКВД СССР - Фирин Самуил Яковлевич.

Начальник лагерей и поселений на территории Карельской АССР, одновременно начальник беломорского политического лагеря - Коган Самуил Леонидович, племянник первого Когана.

Начальник лагерей и поселений Северного края - Финкельштейн.

Начальник лагерей и поселений Свердловской области - Погребинский.

Начальник лагерей и поселений Западной Сибири - Сабо (по другим источникам Шабо), затем Гогель.

Начальник лагерей и поселений Казахстана - Волин.

Начальник СЛОН (Соловецкого лагеря особого назначения) - Серпуховский.

Начальник Верхне-Уральского политического изолятора особого назначения - Мезнер.


Уверен, правдорубу Эфраимсону было мучительно больно и стыдно за учиненный евреями в России геноцид.

Недаром он говорил;

"Палачи, которые правили нашей страной, – не наказаны. Пока на смену партократии у руководства государства не встанут люди, отвечающие за каждый свой поступок, за каждое свое слово, – наша страна будет страной рабов, страной, представляющей чудовищный урок всему миру.
Я призываю вас – помните о том, что я сказал вам сегодня. Помните! ПОМНИТЕ!»

Помним-помним, Вова. Мы все помним. И все никак не поймем, почему нам сюда с Израилю не летит пепел сожженных волос, вырванных из тухеса потомков палачей? Которым они себе посыпают покаянные головы. . Почему мы не слышим криков - "Простите нас, люди!" Мы так больше не будем! Мы, евреи, клянемся- это не повторится никогда больше! Никогда впредь евреи не станут призывать к бунту в России! Ибо уже с наших идей такая бойня вышла, шо не дай Бог!"
Наверное, ветер не в ту сторону.

Уверен, что евреи , все как один, таки так и думают! Но стесняются. Почему то. Они же совесть нации! Не надо стесняться!
Немцы каются перед евреями, белые перед черными, и евреям нечего тушеваться! Пора бы и таки да!

Я это к чему. С моей точки зрения, которую разделяет рэбе Бер-Лазар, еврей в России не должен лезть в протестную хевру. Чисто из чувства стыда. И покаяния за грехи предков, угробивших тут тьму народу. В России еврей может и должен быть лоялистом. Или аполитичным бюргером. Но! если ему хочется бунта, революций и вот этого всего, если ему чешется побороться за все хорошее против всего плохого, он завсегда может ехать в Израиль и там устраивать шухер, звать на баррикады, и пассионарничать сколько его душа пожелает! Исполать, как говорится!

Уверен, некоторые мои соплеменники начнут кричать за атисемитизьму. Особенно те, кто еврея в себя вдавил за 500 гривень в Житомирском ЗАГСЕ.
Эти ж семитее любого семиту.
Ну и внуки Мойши-говновозу из Бердичеву, у которых кила ноет за риднэ местечко.

Но! Призыв каяться белым это же не антиевропеидизм! А покаяние немцев это не антидойчизм! Так и евреи, уверен, покаявшись, очистят совесть и таки перестанут мутить воду во странах бывшего СССР, призывая народы к анархии, бунту, гражданской войне и прочему блудняку, куда они привели Россию в 17м.

3

В командировку в Афины с нами полетел Агамемнон.
Вообще-то у него другое безумное имя, но мы зовем его Агамемноном, и он совершенно не против.

Агамемнон — этнический грек. Он родился в жаркой советской республике. Шли 70-е. Местная греческая диаспора не имела вестей из Греции со времен легенд и мифов. Последнюю весточку с исторической родины этим людям принес Николай Кун.

Поэтому диаспора представляла себе Грецию, полной необычных людей по самый Олимп.

Детей называли в их честь — Гераклами, Одиссеями, Тесеями и Персеями.
Имелись Зевс и Гера.
Где-то печально бродил Ахилл, а в коляске катали румяную Ифигению.

Один необразованный отец хотел назвать малыша Минотавром, но его вовремя остановили начитанные родственники.

Когда рухнул железный занавес и выяснилось, что в современной Греции детей называют банально Эленами и Сакисами, диаспора уже сидела по уши в Гераклах.
Оказалось, если речь идет про две-три тысячи лет, даже самые могучие тренды не выдерживают проверки временем.

В начале 90-х, когда советские греки приехали припадать к истокам, их имена произвели в Греции фурор, более всего созвучный имени Ифигения (которая тоже, кстати, приехала).

Поэтому, говорит Агамемнон, если кого-то в Греции зовут Гераклом, возможны только два варианта. Или это потомок Генриха Шлимана, или очень хороший советский человек.

"Где тебя носит, Клэр?"

4

Как вытащить стрелу из лица, если ты хирург 15 века

В начале 15 века английский хирург Джон Брэдмор провел одну из первых известных в истории челюстно-лицевых операций. Он достал стрелу из покалеченного лица 16-летнего принца Уэльского.

21 июля 1403 года войска короля Генриха IV разбили мятежников Генри Перси в битве близ города Шрусбери ценой тяжелого ранения наследника престола. 16-летний Генрих Монмут, принц Уэльский, возглавлял левый фланг королевской армии.

Лучники повстанцев засыпали противников стрелами. По словам хрониста Томаса Уолсингема, солдаты короля «падали, как листья после первых осенних заморозков». В пылу боя молодой принц повел свой отряд на вражеских лучников. Он открыл забрало шлема, чтоб отдать приказ, и вражеская стрела впилась в щеку под левым глазом. По свидетельству Тито Ливио Фруловиси, биографа Генриха, принц продолжил атаку с восклицанием, что хочет «вдохновить воинов не словом, а делом».

Одержав победу, король велел доставить раненого сына в ближайший замок Кенилворт для лечения. Рана Генриха была потенциально смертельной: стрела попала под углом в левую щеку, пробила скулу и застряла в кости задней части носа у шейных позвонков. Если бы острие углубилось еще на 3 сантиметра, история не знала бы победителя при Азенкуре, а Шекспир не написал бы пьесу «Генрих V».

После нескольких неудачных попыток вытащить наконечник стрелы «зельем и другими методами», которые только умножали страдания парня, Генрих IV обратился за помощью к Джону Брэдмору. Тот был опытным хирургом, но подрабатывал изготовлением украшений и фальшивомонетничеством, из-за чего имел проблемы с законом.

Чтобы достать острие, лондонский врач создал уникальные щипцы — «экстрактор Брэдмора». Он состоял из тонких концов, которые общей шириной не превышали втулку наконечника стрелы, и винтового механизма, который проходил через их центр и позволял зафиксировать наконечник перед извлечением.

«Сначала я сделал маленькие зонды из сердцевины бузины, хорошо высушенной и обернутой чистой тканью. Эти зонды были пропитаны медом розы. После этого я сделал более крупные и длинные зонды и продолжал увеличивать эти зонды до тех пор, пока не получил желаемую ширину и глубину раны», — писал Брэдмор в своем трактате.

Наконец хирург ввел щипцы во втулку стрелы: «Перемещая их туда-сюда, понемногу (с помощью Господа) я вытащил наконечник. Джентльмены и слуги вышеупомянутого принца стояли рядом и все благодарили Господа».

Операция проходила без обезболивания. Чтобы рана не нагнаивалась, Брэдмор залил ее белым вином и закрыл пропитанными медом тампонами. Через 20 дней принц Генрих начал поправляться.

Итак, Джон Брэдмор выполнил одну из первых в истории полностью успешных челюстно-лицевых операций. Рана Генриха зажила, но шрам остался на всю жизнь. Брэдмор стал придворным королевским врачом. Принц дополнительно назначил ему пенсию 10 марок в год.

5

Байку эту мне рассказал знакомый нотариус, который шутит, что без представителей его профессии не обходится ни одна смерть в стране — особенно, если речь о состоятельном человеке.

Лет пять назад в одном московском районе доживал во всеобщем уважении свои годы старый ювелир по имени Матвей Николаевич. Он был мастером своего дела и кудесником сложных форм: мог из золота и самоцветов сделать ожерелье, как у английской королевы, а из куска серебра сотворить целого Деда Мороза на тройке оленей — было бы желание заказчика. Но в последние годы жизни Матвей Николаевич всё больше порождал ассоциации со швейцарским сыром, чем со швейцарской точностью — память его стала дырявой. Сперва он начал терять нить разговора, потом забывать заказы, а в конце называть жену не по имени, а просто «моя драгоценная». Уговорили пойти к неврологу — оказалось, деменция.

Из завещания Матвей Николаевич тайны не делал. Все родственники до третьего колена знали, кто и сколько получит задолго до перехода наследодателя в мир рубиновых рек и изумрудных берегов. Как только старый ювелир отошёл от активных дел, родственники сделали ревизию ценностей — и как будто чего-то не хватало. То есть, всё конкретно названное в завещании (недвижимость, деньги, машина) было в наличии, но там ещё значилось обещанное дочери «и прочее...» - а вот прочего-то как раз и не было.

Родственники, как обычно, начали подозревать тайну. Конечно — старик ведь всю жизнь резал, плавил и чикал драгметаллы — неужели же он не наплавил себе здоровенный кусок золота и не спрятал его в укромном месте? Стали рыться в документах — и обнаружили в ежедневнике таинственную запись из семи цифр, подчёркнутую штрихом, с пометкой «ВАЖНО». Запись была без дальнейших комментариев, и родственники сообразили на семейном совете, что это и есть — ключ к несметным богатствам, которые, по общему мнению, старик скрыл.

Спросили самого Матвея Николаевича — но он уж не мог им рассказать, что это за цифры, поскольку к тому моменту вовсе забыл, что работал ювелиром. Тогда родственники подумали, что семь цифр — телефон банка, где находится сейфовая ячейка с золотом и деньгами. Выяснилось, однако, что банка с таким телефоном не существует и не существовало ранее, да и вообще такого номера в Москве нет — ни городского, ни мобильного.

Не теряя надежды, сын ювелира заметил, что первые три цифры загадочной записи совпадают с тремя цифрами, содержащимися подряд в кадастровом номере земельного участка Матвея Николаевича. «Таким образом, первые три цифры указывают на дачу как место клада, а последние четыре — должно быть, вес клада или количество шагов направо-налево, которые надо делать, когда заходишь во двор», - вывел он.

Воодушевленные, родственники ринулись на дачу, уверенные, что там их ждут несметные богатства. Не имея точных координат клада, они перерыли весь участок соток в пятнадцать со рвением бригады Генриха Шлимана. Однако, к их большому разочарованию, нашли в ходе раскопок лишь старое ведро и горсть ржавых гвоздей.

Не желая сдаваться, дочь решила прибегнуть к крайним мерам. Она пригласила гипнотизёра, человека с глубоким взглядом и манерами, внушающими трепет и доверие. Получив аванс, гипнотизёр внушил всей семье, что сможет вытащить из глубин разума старого ювелира сокровенные тайны. Он был так убедителен, что накануне сеанса члены семьи уже верили специалисту гораздо больше, чем друг другу. Гипнотизёр, погружая Матвея Николаевича в транс, сказал ему: «Смотрите на светящееся зеркало... Меня зовут Илья, я буду задавать вам простые вопросы, а вы будете давать простые, ясные ответы». Старый ювелир долго молчал, не отвечая на вопросы, а затем выдал: «Кто вы такие? Я вас всех не знаю. Илюша, ты же мой доктор, немедленно уведи меня отсюда».

Гипнотизёра прогнали взашей, и тайна загадочной надписи некоторое время оставалась неразгаданной.

Наконец, когда Матвей Николаевич ушел в мир иной, на похороны прилетела неизвестная женщина. Никто её не узнавал — подумали, что бывшая клиентка оплакивает талантливого ювелира, который делал для неё свадебное кольцо или колье. Стояла она молча, теребила платочек в руках, и в лице было такое одухотворённое, интимное выражение, что дочь ювелира всё же пристала к ней расспросами.

Оказалось — то была любовница ювелира из Сочи, которую он навещал каждый год, когда приезжал на курорт. Одним откровением дело не ограничилось — когда женщину спросили, не в курсе ли она, совершенно случайно, что означает запись из семи цифр в ежедневнике ювелира, та попросила назвать цифры, затем улыбнулась и заметила: «Да это же мой старый сочинский городской номер. Немудрено, что вы из Москвы не дозвонились, там добавочный 862».
Родственники замолчали.
Дочь ювелира всё же уточнила: «Может, он вам рассказывал про какие-то золотые сокровища?»
«Золотые сокровища? Нет, у нас были только золотые воспоминания!» — ответила любовница, смеясь.

6

В 1981 году Людмила Чурсина получила роль французской журналистки в картине Тамары Лисициан "На Гранатовых островах". Это был остросюжетный фильм по повести Генриха Боровика "Момент истины»".
В сценарии было прописано несколько постельных сцен. Для одного эпизода в центре Москвы сняли Президентский номер в Хаммеровском центре. Цена аренды огромная, и к полудню номер нужно было освободить.
Сцена небольшая. Герой в постели обнимает героиню, потом она его, и затем полуобнажённая героиня подходит к окну и открывает штору.
Партнёром Людмилы Чурсиной должен был быть Александр Михайлов. Но он по каким-то причинам сильно задерживался. Время бежит, деньги утекают, а не снято ни одного кадра.
Режиссёр уже удалила всех посторонних со съёмочной площадки. Актриса лежит в постели, ждёт. Вдруг в дверь впихивают какого-то юнца в халате, и режиссёр командует:
- Мигом в постель! Актриса вам всё объяснит! Мотор!
Людмила Чурсина, которой на тот момент было уже 40 лет, так рассказывала о неожиданном знакомстве под одеялом:
- Тебя как зовут?
- Саша...
- А меня тётя Люда.

7

Август 1572 года. Король Франции Карл IХ приглашает гугенотов в Париж на свадьбу принцессы Маргариты Валуа и Генриха Наваррского. Август 2024 года. Президент Франции Макрон приглашает Павла Дурова в Париж на ужин. Франция - страна традиций.

8

Август 1572 года. Король Франции Карл IX приглашает гугенотов в Париж на свадьбу принцессы Маргариты Валуа и Генриха Наваррского.

Август 2024 года. Президент Франции Макрон приглашает Павла Дурова в Париж на ужин.

Франция - страна традиций.

9

Операция «Шерхорн».

Она же – операция «Березино» была блестящей попыткой СССР во время Второй мировой войны лишить Германию ценных ресурсов и опытных полевых офицеров.
Операция была названа в честь полковника Генриха Шерхорна, который был захвачен вместе с группой немецких солдат глубоко в тылу советских войск.
Советское командование заставило Шерхорна выйти на связь с немецким командованием и сообщить ему, что группировка из более чем тысячи немецких солдат попала в окружение, но продолжает вести боевые действия в тылу противника. Немцы поверили в эту историю и организовали воздушный мост для снабжения «окружённой группировки». На другом конце моста грузы с готовностью принимали благодарные советские военнослужащие.

В конце концов, нацисты решили, что Шерхорна и его людей необходимо спасать. Они собрали команду из высококвалифицированных оперативников и забросили их к Шерхорну с целью помочь ему вернуться в Германию. Сразу же после высадки диверсанты были захвачены, после чего их заставили связаться по рации и доложить, что высадка прошла успешно, но им нужно ещё подкрепление из наиболее опытных специалистов. Было отправлено ещё три команды, и каждый раз их захватывали сразу же после высадки. В целом немцы совершили 39 авиарейсов и потеряли 22 полевых агента. Шерхорн поддерживал радиосвязь вплоть до самой капитуляции Германии и в начале 1945 года даже был заочно награждён Железным Крестом. Вероятно, глядя на то, как рушится созданная им империя, Гитлер думал: «По крайней мере, у нас до сих пор есть Шерхорн, который отважно сражается».

10

Уважаемые собравшиеся, друзья!

Я один из тех немногих еще живущих, кто был в этом месте почти до последней минуты перед освобождением. 18 января началась моя так называемая «эвакуация» из Аушвица, которая через 6,5 дней оказалась Маршем смерти для более чем половины моих сокамерников. Мы были вместе в колонне из 600 человек.

По всей вероятности, я не доживу до следующего юбилея. Такова жизнь. Поэтому простите мне мое волнение. Вот что я хотел бы сказать, прежде всего моей дочери, моей внучке, которой спасибо, что присутствует здесь в зале, моему внуку, их ровесникам, а также новому поколению, особенно самому младшему, совсем юному, гораздо младше них.

Когда началась Вторая мировая война, я был подростком. Мой отец был солдатом и был тяжело ранен в легкие. Это была драма для нашей семьи. Моя мать была с польско-литовско-белорусской границы, там армии менялись, проходили туда-обратно, грабили, насиловали, сжигали деревни, чтобы ничего не оставить тем, кто придет за ними.

И поэтому можно сказать, что я знал из первых уст, от отца и матери, что такое война. И хоть Первая мировая была всего 20–25 лет назад, она казалась такой же далекой, как польские восстания XIX века, как Великая французская революция.

Когда сегодня я встречаюсь с молодыми, я понимаю, что через 75 лет, кажется, они немного утомлены этой темой: война, Холокост, Шоа, геноцид… Я их понимаю. Поэтому я обещаю вам, молодые люди, что не буду рассказывать вам о своих страданиях.

Я не буду вам рассказывать о моих переживаниях, двух моих Маршах смерти, о том, как закончил войну с весом 32 килограмма, на грани истощения.

Я не буду рассказывать о том, что было худшим, то есть о трагедии расставания с близкими, когда после отбора вы догадываетесь, что их ждет. Нет, не буду говорить об этом. Я хотел бы с поколением моей дочери, с поколением моих внуков поговорить о вас самих.

Я вижу, что среди нас президент Австрии Александр Ван дер Беллен. Помните, господин президент, когда вы принимали меня и руководство Международного аушвицкого комитета, мы говорили о тех временах. В какой-то момент вы сказали: «Auschwitz ist nicht vom Himmel gefallen — Аушвиц не упал с неба». Это, как у нас говорят, очевидная очевидность.

Конечно, он не упал с неба. Это может показаться очевидным, но есть в этом глубокий и очень важный для понимания смысл. Перенесемся на некоторое время воображением в Берлин начала 30-х. Мы почти в центре города.

Район называется Bayerisches Viertel, Баварский квартал. Три остановки от Кудамма, Зоопарка. Там, где сегодня находится станция метро Bayerischer Park, Баварский парк.

И вот в какой-то момент на скамейках появляется надпись: «На этих скамейках евреям сидеть запрещено». Можно сказать: неприятно, несправедливо, это ненормально, но ведь вокруг столько скамеек, можно посидеть где-нибудь в другом месте, ничего страшного.

Это был район, населенный немецкой интеллигенцией еврейского происхождения, там жили Альберт Эйнштейн, нобелевский лауреат Нелли Закс, промышленник, политик, министр иностранных дел Вальтер Ратенау.

Потом в бассейне появилась надпись: «Посещение этого бассейна евреям запрещено». Можно снова сказать: это неприятно, но в Берлине столько мест для купания, столько озер, каналов, почти Венеция, так что можно где-то в другом месте.

При этом где-то появляется надпись: «Евреям нельзя принадлежать к немецким певческим союзам». Ну и что? Они хотят петь, музицировать, пусть соберутся отдельно, будут петь.

Затем появляется надпись и приказ: «Еврейским, неарийским детям нельзя играть с немецкими, арийскими детьми». Они играли сами. А потом появляется надпись: «Евреям мы продаем хлеб и продукты только после 17.00». Это уже неудобно, потому что меньше выбор, но, в конце концов, после 17.00 тоже можно делать покупки.

Внимание, внимание, мы начинаем свыкаться с мыслью, что можно исключить кого-то, что можно стигматизировать кого-то, что можно сделать кого-то чужим.

И так медленно, постепенно, день за днем люди начинают с этим свыкаться — и жертвы, и палачи, и свидетели, те, кого мы называем bystanders, начинают привыкать к мысли, что это меньшинство, которое дало миру Эйнштейна, Нелли Закс, Генриха Гейне, Мендельсонов, иное, что оно может быть вытолкнуто из общества, что это люди чужие, что это люди, которые разносят микробы, эпидемии. Это уже страшно, опасно. Это начало того, что через минуту может произойти.

Тогдашняя власть, с одной стороны, ведет хитрую политику, потому что, например, выполняет требования рабочих. 1 мая в Германии никогда не был праздником — они, пожалуйста: в выходной организуют Kraft durch Freude, «Силу через радость».

Пожалуйста, элемент рабочего отдыха. Они способны преодолеть безработицу, умеют играть на чувстве национального достоинства: «Германия, поднимись с колен Версальского позора. Возроди свою гордость».

И одновременно эта власть видит, что людей постепенно охватывает черствость, равнодушие. Они перестают реагировать на зло. И тогда власть может себе позволить дальнейшее ускорение процесса зла.

А дальше идет уже насилие: запрет принимать евреев на работу, запрет эмиграции. А потом быстро наступает отправка в гетто: в Ригу, в Каунас, в мое лодзинское гетто — Литцманштадт.

Откуда большинство будет потом отправлено в Кульмхоф, Хелмно, где будет убито выхлопными газами в грузовиках, а остальные пойдут в Аушвиц, где будут умерщвляться “Циклоном Б” в современных газовых камерах.

И здесь подтверждается мысль господина президента: «Аушвиц не упал вдруг с неба». Аушвиц топтался, семенил маленькими шажками, приближался, пока не случилось то, что произошло здесь.

Моя дочь, моя внучка, сверстники моей дочери, сверстники моей внучки — вы можете не знать имени Примо Леви. Он был одним из самых известных заключенных этого лагеря. Примо Леви когда-то сказал: «Это случилось, а значит, может случиться. Значит, это может случиться везде, в любом уголке Земли».

Я поделюсь с вами одним воспоминанием: в 1965 году я учился в США, где тогда был пик борьбы за права человека, гражданские права, права афро-американцев. Я имел честь участвовать в марше с Мартином Лютером Кингом из Сельмы в Монтгомери.

И тогда люди, узнавшие, что я был в Аушвице, спрашивали меня: «Как вы думаете, это, наверное, только в Германии такое могло быть? Может ли быть где-то еще?»

И я им говорил: «Это может случиться и у вас. Если нарушаются гражданские права, если не ценятся права меньшинств, если их отменяют. Если нарушается закон, как это делали в Сельме, то это может произойти».

“Что делать? Вы сами, — говорил я им, — если сможете защитить Конституцию, ваши права, ваш демократический порядок, отстаивая права меньшинств, тогда сможете победить”.

Мы в Европе в основном исходим из иудео-христианской традиции. И верующие, и неверующие принимают в качестве своего цивилизационного канона десять заповедей.

Мой друг, президент Международного аушвицкого комитета Роман Кент, выступавший здесь пять лет назад во время предыдущего юбилея, не смог сегодня прилететь сюда.

Он придумал 11-ю заповедь, которая является опытом Шоа, Холокоста, страшной эпохи презрения. Звучит так: не будь равнодушным.

И это я хотел бы сказать моей дочери, это я хотел бы сказать моим внукам. Сверстникам моей дочери, моих внуков, где бы они ни жили: в Польше, в Израиле, в Америке, в Западной Европе, в Восточной Европе. Это очень важно. Не будьте равнодушными, если видите историческую ложь.

Не будьте равнодушными, когда видите, что прошлое притягивается в сиюминутных политических целях. Не будьте равнодушными, когда любое меньшинство подвергается дискриминации. Суть демократии в том, что большинство правит, но демократия в том и заключается, что права меньшинства должны быть защищены.

Не будьте равнодушными, когда какая-либо власть нарушает принятые социальные договоры, уже существующие. Будьте верны заповеди. 11-й заповеди: не будь равнодушным.

Потому что если будете, то оглянуться не успеете, как на вас, на ваших потомков с неба вдруг упадет какой-нибудь Аушвиц

Мариан Турский, 93-летний бывший узник Аушвиц-Биркенау

Перевод Антона Рассадина

11

Как Гийом дю Вентре, блестящий французский поэт XVI века, родился в 1943 году в лагере ГУЛАГа

Знакомьтесь: Гийом дю Вентре, блестящий французский поэт 16 века, гасконец, красавец, весельчак и умница, любимец прекрасных дам, друг Генриха Наваррского, отчаянный дуэлянт.

Место рождения: 1943 год, СССР, зауральский лагерь-завод «Свободное» на трассе нынешнего БАМа...

Зона без отдыха

Среди великого множества литературных мистификаций эта — особенная. Никогда не существовавшего французского поэта придумали два зэка, Яков Харон и Юрий Вейнерт. Сонеты, якобы переводы с французского, рождались в нечеловеческих условиях, без словарей и энциклопедий. И даже без бумаги — использовалась инженерная синька и калька...

Харон детство и юность провел в Берлине: мать работала в советском торгпредстве машинисткой. Блестяще окончил гимназию, поступил в консерваторию, где увлекся музыкой кино и изучал технику звукозаписи. Вернувшись в Москву, озвучил знаменитые фильмы тех лет — «Поколение победителей» и «Мы из Кронштадта». А в двадцать три года его арестовали. Приговор: десять лет. И дальневосточная тайга...

В лагере Харон создал оркестр и даже оперную труппу. И руководил конструкторским бюро, будучи технически очень грамотным человеком.

Юрий Вейнерт с детства поражал разносторонними талантами: прекрасно играл на фортепиано, переводил, сочинял стихи. Первый раз он отправился в ссылку сразу после окончания девятилетки: в разговоре с друзьями сказал что- то крамольное. В промежутках между отсидками окончил ФЗУ на техника-путейца и один курс Ленинградского университета железнодорожного транспорта. Потом — опять арест.

На последнем допросе следователь заявил, что семнадцатилетний парень заслуживает высшей меры наказания. «Что ж, я передам от тебя привет!» — дерзко отвечал Юрий. «Кому?» — удивился следователь. «Товарищу Дзержинскому! Или даже самому Ленину...»

Когда в «Свободное» прибыла очередная партия заключенных, Харон познакомился с Юрием Вейнертом. Заговорили о музыке, о Шекспире и Петрарке — и мгновенно подружились.

1943 год, из Ставки поступил ответственный заказ — освоить производство минометов. При том что на заводе не было литейного производства! Благодаря Харону уже через сорок дней был пущен уникальный литейный цех, из Москвы даже приехали именитые специалисты перенимать опыт.

Расплавленный чугун наполнил первый ковш.

— Вот так Вулкан ковал оружье богу, — вдруг продекламировал Вейнерт, перекрикивая грохот.
— Персей Пегаса снаряжал в дорогу, — ответил Харон устало, почти автоматически. Через пару дней друзья придумали автора сонетов, бесшабашного гасконца Гийома дю Вентре. Такая веселая литературная игра — ради выживания. А может, и ради самой игры.

Поэт, которого не было

Биография у Вентре получилась отчаянная. Семнадцатилетний красавец-юноша, приехав из гасконской глубинки, мгновенно покоряет Париж. И шпагой, и рифмами, и искусством обольщения прекрасных дам владеет с блеском. Высший свет боится его язвительных шуток и эпиграмм. А тот, кто рискнет бросить ему вызов, получит, вопреки всем королевским эдиктам, приглашение на Пре-о-де Клер — и останется там...

Его друзья — принцы и графы, писатели и поэты — такие, как блестящий Агриппа д’Обинье, который с ним соперничает, принцессы и герцогини, которые в него влюблены. А он посвящает множество сонетов таинственной «маркизе Л.»

Чтоб в рай попасть мне — множество помех:
Лень, гордость, ненависть, чревоугодье,
Любовь к тебе и самый тяжкий грех -
Неутолимая любовь к свободе.

Сонеты у дю Вентре самые разные: тут и сатира, и жанровая сценка, и любовное послание, и философская притча. Многие порицали его за неслыханные поэтические вольности, а другие восхищались. Но когда настала Варфоломеевская ночь, дю Вентре, эпикуреец, скептик и атеист, отважно сражался, защищая несчастных гугенотов. И сочинил множество язвительных эпиграмм, в которых высмеивал короля Карла, его всесильную мать Екатерину Медичи и герцога Гиза. Заключение в Бастилию, смертная казнь на Гревской площади не за горами — но вступаются влиятельные друзья, и дю Вентре за «королевскую измену» приговаривают к вечному изгнанию из Франции.

Пять чувств оставил миру Аристотель
Прощупал мир и вдоль, и поперек
И чувства все порастрепал в лохмотья -
Свободы отыскать нигде не мог.
Пять чувств всю жизнь кормил я до отвала,
Шестое чувство — вечно голодало.

Генрих Наваррский, бежав на юг Франции, собрал армию и отправился покорять Париж. Гийом дю Вентре нелегально вернулся из Англии, чтобы сменить перо на пистолеты.

Его друг Генрих вскоре стал королем, но через пару лет они сильно разругались. «И впрямь занятно поколенье наше: король — смешон, шут королевский — страшен»...

Дю Вентре отправился в свое захолустное поместье в западной Гаскони, коротать вечера с бутылкой бургундского и старинным фолиантом...

Пока из рук не выбито оружье,
Пока дышать и мыслить суждено,
Я не разбавлю влагой равнодушья
Моих сонетов терпкое вино.

В дальневосточных лагерях ГУЛАГа — в бараках и на лесоповале, в штольнях рудника и в шарашке, заключенные из интеллигенции читали сонеты дю Вентре наизусть. Легкие, ироничные, одновременно веселые и печальные.

Через родственников и друзей сонеты дю Вентре разлетелись по стране. И авторы стали получать массу ответных писем с благодарностью и восхищением. Чему сами очень удивлялись.
Кстати, многие маститые литераторы поверили в эту мистификацию. К примеру, стихами малоизвестного гасконца восторгался поэт Владимир Луговской. Блестящую оценку труду мнимых переводчиков дали Михаил Лозинский в Петербурге и Михаил Морозов в Москве — литературоведы мирового уровня.

А вот еще один видный ученый, крупный специалист по литературе французского Возрождения, утверждал, что еще в двадцатых годах, учась в Сорбонне, откопал томик дю Вентре у букиниста на Монмартре.

Сонет да любовь

Вейнерт переписал своим каллиграфическим почерком первые сорок сонетов на инженерных синьках, вынесенных из заводского КБ, где они с Хароном работали. Но ведь портрет поэта нужен! Тогда мистификаторы взяли тюремное фото Вейнерта, пририсовали усы и мушкетерскую эспаньолку.

В конце 1947 года их освободили. Жить в Москве, Ленинграде и еще одиннадцати городах не разрешалось. Вейнерт устроился в Калинине на вагоностроительный завод, Харон — в Свердловске, на киностудию. Через год — опять арест и бессрочная ссылка. Харона отправили в местечко Абан, что в Зауралье, Вейнерта — на шахту, в четырехстах километрах от Абана.

Новые сонеты Гийома дю Вентре рождались исключительно по переписке.

Харон преподавал в школе физику и черчение, вел автокружок, ставил спектакли в самодеятельности. Словом, жил по сонету дю Вентре: «Я вам мешаю? Смерть моя — к добру? Так я — назло! — возьму и не умру».

У Вейнерта была только работа в шахте — и большая любовь. Люся Хотимская, талантливый филолог, красавица и умница, пользовавшаяся большим успехом в актерских и писательских кругах. Она ждала его десять лет, а на предложения руки и сердца отвечала очередному завидному ухажеру: милый, но у меня ведь есть Юра.
Люся обещала, что приедет к Вейнерту в Северо-Енисейск, как только получит гонорар за книгу — нужны были огромные деньги, три тысячи рублей. Но заболела и умерла в больнице. Вейнерт получил от Люсиной подруги по почте ее книгу. И — приступ отчаяния. Сжег все письма любимой женщины. И пошел в шахту, которую назавтра должен был запустить. Случился то ли несчастный случай, то ли самоубийство.

В 1954 году, ровно через год после придуманного когда-то четырехсотлетия Гийома дю Вентре, Харон вернулся в Москву и занялся сонетами гасконца — их накопилось ровно сто. Шлифовал, обрабатывал, перепечатал, собрал в томик форматом в полмашинописного листа. И только потом пошел получать бумаги по реабилитации.

Харон всю жизнь был закоренелым оптимистом и весьма легкомысленным человеком. Восемнадцать лет тюрьмы, лагерей и ссылок считал досаднейшей помехой и радовался каждому прожитому дню на свободе, как ребенок. Любимая работа на «Мосфильме» и со студентами во ВГИКе, своя программа на телевидении, путешествия по Германии и Италии, медаль ВДНХ за изобретение новой четырехканальной системы звукозаписи, профессиональные занятия биологией, которой сильно увлекся.

Семейная жизнь тоже удалась. Сын Юрка-маленький, как он его называл. Любимая жена, с которой, представьте, познакомился благодаря придуманному гасконцу.

В Воркуте, в женском лагере «Кирпичный завод», образованные дамы в бараке после смены наслаждались сонетами дю Вентре. Женщина, которая читала стихи, была когда-то знакома с Хароном и рассказывала о нем взахлеб. Так сонеты дю Вентре впервые услышала Стелла Корытная. А через пару лет Яков и Стелла случайно встретились на вечеринке у общих знакомых. И потом прожили достаточно долго и очень счастливо.

Не рано ли поэту умирать?
Еще не все написано и спето!
Хотя б еще одним блеснуть сонетом -
И больше никогда пера не брать...

Умер Харон от полученного в лагере туберкулеза, сохранив до последнего удивительную бодрость духа. А книга сонетов Гийома дю Вентре с его комментарием вышла в 1989 году.

Михаил Болотовский

12

Навеяло вчерашним мемом про трофейный Порше:
Историю назову "искусное притворство".
Когда после окончания Второй мировой войны судили причастных к ней, приближенный к Гитлеру инженер Фердинанд Порше избежал какого либо наказания, а дело в том, что будучи гениальным инженером он был ещё и пацифистом. В реальности, не смотря на собственное КБ по разработке танков, он не поставил ни одного работоспособного образца в распоряжение армии. Его образцы были или излишне дорогими, или не качественными. К примеру он напихивал в танк кучу электрики и размещал ее под днищем, в самом сыром место, так что та постоянно выводила танк из строя. Всё 6 лет войны Порше филигранно водил Гитлера за нос. А настоящие танки для Гитлера производили под руководством инженера компании MAN Генриха Книпкампа.

13

Во времена железного занавеса советское РПЦ послало очень знаменитого впоследствии в церковной среде священника в Англию, налаживать связи с РЗПЦ. А он инглиш в школе не изучал. Но богослов был наилучший на весь православный мир. Владел латынью, греческим. И он решил не по советским учебникам инглиш учить, а взял в Троице-Сергиевом архиве старинное Евангелие на английском и начал вникать. Выучил. Все слова, которые тогда не найти было в советских англо-русских словарях - все по источникам на латыни и греческом сопоставил - и тоже вычислил и изучил.
И вот прилетает он в Лондон. Выходит на нужной ему станции метро и начинает спрашивать, как ему пройти в приход святого, предположим, Николая там-то и там-то? Лондонцы смотрят на него дико и дальше спешат. Тогда батюшка подходит к никуда не торопящимся лондонским хиппи: "молодежь, как мне пройти?" Хиппи восторглись неимоверно!
Оказывается, инглиш он выучил по Евангелию Генриха чуть ли не Bосьмого, и на современный британский слух батюшка спрашивал у лондонцев так: "Pцы, человече, камо гряду?"

Natalya Sevruga

15

Поклонника женской красоты Нейгауза однажды коллеги позвали на экзамен послушать весьма одарённую и безумно красивую студентку. На обсуждении спросили мнение Генриха Густавовича.- "Красавица!!! Венера!!! Руки б обломать..

16

Известный немецкий художник Ганс Гольбейн был придворным живописцем английского короля Генриха VIII. Однажды в своей мастерской он повздорил с каким-то лордом и спустил его с лестницы. Оскорбленный вельможа явился к королю, пожаловался на художника и грозился убить его. На что король заявил: "Милорд, я запрещаю вам даже думать об этом! Я могу взять любых семерых крестьян и сделать из них таких же лордов, как вы. Но из семи любых лордов мне не сделать и одного Гольбейна!"

17

ПО СЛЕДАМ ГЕНРИХА ЧЕТВЕРТОГО

Однажды, много лет назад,
Один весьма ученый гад
Достал меня прогнозами своими:
По звездам он искал мой путь
И бил себя ногами в грудь,
Что сдохну я - не где-нибудь,
А в Иерусалиме!

Я был напуган и смущен,
Одной лишь мыслью поглощен -
Как мне над смертью одержать победу.
Ее я ловко обману,
Расчеты все перечеркну
И в Иерусалим тот не поеду!

18

Странно, но похоже эта история здесь не публиковалась.
По материалам "Хроники Иерусалима"

Еврейская фамилия с нееврейским именем – Шапиро Генрих.
Это было потрясающе!
Вы спросите – что в этом потрясного?
Три тысячи человек стояли и аплодировали, то есть хлопали в ладошки:
из-за кулис на ярко освещенную сцену вышел богато наряженный в ордена
Леонид Ильич Брежнев. Год 1968 – награждение Грузинской Советской
Социалистической Республики орденом Ленина с прикреплением оного к
Красному знамени республики в честь ее пятидесятилетия.
Все стоят, а он сидит – Шапиро Генрих. Корреспондент агентства
Ассошиэйтед Пресс. Белая рубашка с короткими рукавами, черный галстук,
пиджак сзади на спинке кресла. Никто уже не смотрит на дорогого Леонида
Ильича – все смотрят на Шапиро Генриха. Он один сидит и, представьте
себе, не аплодирует.
Это было зрелище!
У Генриха Шапиро усы как у Сталина. Плечи как у Гриши Новака. Сидит
спокойно и смотрит целеустремленно на сцену, как пророк, заранее
предвидевший комедию.
Москва, два года спустя. Это уже по рассказу Георгия Осиповича Осипова.
На достоверность можно положиться полностью – все годы советской власти
свободно выезжавший во все заграницы, кое-что несомненно знавший
человек.
Москва, Тверской бульвар, старое здание ТАСС, без четверти шесть утра по
московскому времени. Наш старый знакомый Шапиро Генрих выгуливает своего
дога и внимательно оглядывается по сторонам. Дог "отмечает" путь своего
следования у каждого столба и грязной урны. У здания ТАСС дог сделал
свое дело, но Шапиро Генрих остался недоволен – у решетчатого светового
окна на панели, как всегда с выбитыми глазницами, он заметил сквозь одну
из них дымок (удивительное дело: стекла по большей части выбиты были по
всему Советскому Союзу, хотя они были десятисантиметровой толщины и
чтобы их выбить, нужен отбойный молоток),.
Продолжая свой путь, американский Шапиро думал – с чего бы быть дымку с
подвального этажа ТАСС. Поэтому обратный путь он провел бегом, заметив,
что дымок идет все более интенсивно. Это уже очень не понравилось догу,
но он был на поводке, и у него не было выбора.
На квартире в соседнем переулке наш Шапиро Генрих бросился к телетайпу
(был в то время такой аппарат для быстрой передачи мыслей из страны в
страну телеграфным способом). Его сообщение было кратким, в силу
обстоятельств, и содержало всего четыре слова: "В Москве горит здание
ТАСС".
Москва, восемь часов утра по местному времени. В большой кабинет
Генерального директора ТАСС входит многолетний и несменяемый ни при
Сталине, ни при Хрущеве и ни при Леониде Ильиче товарищ Логунов. Возле
стола стоит референт с пачкой телетайпных сообщений из телеграфных
агентств мира. Одним из первых было сообщение из Нью-Йорка, из агентства
Ассошиэйтед Пресс: "По сообщению нашего московского корреспондента
Генриха Шапиро, в Москве горит здание ТАСС".
– Вы читали это сообщение? – вопрос референту.
– Да, – отвечает референт, – очередная провокация.
– И все-таки, – замечает наученный быть осторожным Логунов, – кто у нас
дежурный по пожарной части?
– Старший дежурный Шапиро, очень бдительный и заслуженный человек.
– Вызовите его, пожалуйста.
Через пятнадцать минут добудились до Шапиро…
Когда Шапиро входил в кабинет Логунова, за ним ворвался вихрь
черно-сизого дыма. В соседних кабинетах заработали телефоны. Все звонили
по номеру 101. Этажи все были в дыму, а снизу очень подогревало.
Пожарные вовсю работали брандспойтами и топорами. Подвальный этаж ТАСС
со сгоревшими десятилетиями хранившимися архивами превратился в грязный
плавательный бассейн…
После того как этажи ТАСС очистились от дыма, а пожарные уехали
рапортовать о выполнении своего долга, у Логунова собрались
ответственные начальники отделов – на планерку.
– Слава богу, обошлось. – на большее у Логунова не нашлось слов.
– На сегодня хватит. – И когда последний из ответственных товарищей
покинул кабинет, Логунов, уверенный что он в одиночестве, в сердцах
произнес: "Два мира – два Шапиро!".
Уже к 12 часам дня по московскому времени эта распечатанная в двух
экземплярах фраза лежала на столе у руководителя КГБ Семичасного и у
начальника ГРУ.
Дело решили замять.

19

Большой зал Тель-Авивской филармонии называется
"зал имени Манна". Рассказывают такую историю:
Некто (Н) спрашивает служителйа (С):
- А собственно, имени какого Манна этот зал -
Томаса или Генриха?
(С) - Фредерика.
(Н) - Фредерика? Никогда не слышал. А что он написал?
(С) - Чек!

Партнеры

Реклама