Драматический театр какого-то очаровательного российского города – то ли Челябинска, то ли Тюмени – давал «Портрет Дориана Грея». Дориана Грея играл только что дембельнувшийся молодой актер Кукушкин, упакованный в белокурый парик, благоразумно скрывавший бритую голову и накачанную в спецназе бычью шею. Прочие актёры тоже были люди хорошие и старательные.
В комнате для реквизита были разложены предметы, подлежащие выносу на сцену в этом и других спектаклях. Лежали возле стены и четыре портрета Грея-Кукушкина, изображавшие, соответственно развитию персонажа, прекрасного юношу, молодого человека с опухшими глазами и печатью разврата на лице, потрёпанного, страшноватого мужчину и, наконец, жуткого старца-вурдалака с перекошенным, синюшным лицом.
Второй акт спектакля начинался с того, что Грей-Кукушкин, стоя на фоне своего портрета №1, обращался к зрителям с монологом: «О, красота, ты чудо из чудес, я всё б отдал, чтоб удержать тебя и сохранить всю свежесть тела, молодость и силу, чтоб не сойти в могилу никогда, о, небеса, зачем несправедливо…» и так далее и так далее.
Но так было в теории и на репетициях.
Когда раскрылся занавес и Грей-Кукушкин вышел под свет софитов к краю сцены, он заметил, что многие зрители вместо аплодисментов хихикают и, как босяки у Горького, ухмыляются в кулаки. Профессионального актёра этим не смутишь, но Грей-Кукушкин, начав свой длинный монолог, всё же стал аккуратно проверять, всё ли с ним в порядке. Сперва он легонько провёл пальцами по лбу и убедился, что парик на месте. Затем он как бы случайно взмахнул рукой на уровне пояса и узнал, что ширинка тоже застёгнута. Но зрители не умолкали и атмосфера в зале стала напоминать концерт Поперечного-Петросяна.
Кукушкин-Грей разозлился и даже вспотел под париком, но продолжал стоически читать монолог: «Прекрасный мой портрет, пусть лучше злое время возьмёт власть над тобой, а мне оставит юность. Ты будешь всё страшнее, всё старше, всё согбенней, а я всё так же свеж, так мил и так приятен, как статуя Давида, как облик Мона Лизы!..»
Тут Кукушкин-Грей обернулся и наконец посмотрел на портрет, висевший за его спиной. Слова застряли у него на языке.
На стене висел портрет восьмидесятилетнего Льва Толстого, сурово и угрюмо глядевшего на происходящее из-под густых бровей.
- Михалыч, скотина, когда же ты бросишь пить? Опять реквизит попутал, – вполголоса сказал Кукушкин-Грей слова, которые Оскар Уайльд не включил в финальную версию романа.
Извинившись перед зрителями, актёр вынес Льва Толстого и через некоторое время принёс портрет себя.
Во время паузы он, рассказывают, всё-таки успел дать леща пьяному рабочему сцены, но не беспокойтесь – за всю историю театра на работе никто сильно не пострадал.
