каждом кладбище → Результатов: 6


1.

Несколько лет назад мы работали на рождественском фестивале в Мюнхене. Несмотря на опыт и перманентную готовность к сюрпризам и атасам, никому даже в голову не пришло в конце декабря задать организатору такой простой вопрос: «Извините, товарищ, а сцена у вас внутри или снаружи?»
«Вы чего, ребята, совсем …нулись? - мирно спросил Дима, увидев занесенную снегом площадь и сцену с воющими на ветру боковыми брезентовыми стенами. Градусник показывал минус шестнадцать. - Мы вам что, дедморозы? Сорок пять минут в тонкой рубашке, в шелковой блузочке и на каблуках - вы нас до весны на бэкстейдж сложите или на кладбище оттащите?!»
Но в таких случаях всё и всегда происходит примерно одинаково. Много ласковых слов. Много тепла и участия. «Понимание» и «взаимопонимание» мельтешат в каждом предложении. Но суть-то всё равно одна: надо, Федя, надо. И неустойка ого-го, и агент старый друг, и реноме жалко.
Дима орал на меня страшно и грозил воспалением легких как лучшим из возможных исходов. Он-то изначально ратовал за идею «послать все к дьяволу, и хрен с ними, с деньгами». Но какой мороз может победить мою страсть к наживе?!
Спектаклей, как всегда в декабре, было натыкано по четыре штуки в день. С одного бока нам привесили обогреватель, от которого на таком морозе толку было ровно ноль, зато тот, кто вдруг оказывался на сцене в определенной точке, мог ненадолго почувствовать теплый дымок, скользящий по правому уху. И хотелось заплакать, окунуться в него целиком и забыться навсегда. Особенным шиком был последний номер, для которого мне за ширмой нужно было быстро раздеться почти догола и, стоя босиком, натянуть цыганский костюм. Не хватало проруби, вырезанной крестом, она бы придала благочестия этому одинокому и бессмысленному снежному стриптизу.
Никогда в жизни, ребята, никогда в жизни мы так не пили - ни до, ни после, никогда. Если бы не ларек с горячим глинтвейном, то Мюнхен стал бы нашим последним приютом. Мы приходили в двенадцать, и первый глинтвейн был - «чтобы пережить этот день». Пили за пять минут до каждого спектакля - «чтобы хоть на полчаса хватило». Пили сразу после - «потерпи, потерпи, сейчас полегчает».
Нам в помощь был, как обычно, выделен юный помощник с невнятными функциями. По задумке он должен был следить, чтобы мы «feel happy». Но поскольку feel happy в предлагаемых обстоятельствах мог только полный олигофрен, то бесполезный волонтер мерз, дрожал, сбивал висящие под носом перламутровые сосульки, глубоко и равномерно синел и уныло советовал не пить на морозе алкоголь, потому что сосуды мозга. Мы бы и рады были ему тоже кое-чего посоветовать, да сострадание не позволяло. Он и так жил прихрамывая - был веганом, облезлым и тощим, как швабра у школьной уборщицы.
Сам арт-директор (кажется, Роберт) нам на глаза старался не попадаться. Посмотрев наше первое «сноу-шоу» и вусмерть закоченев в ветронепроницаемой парке, толстенном шарфе, в нахлобученной аж на глаза шерстяной шапке, он как-то сообразил, что мы не будем рады его обществу. Хау ар ю, пискнул он чисто из вежливости. «Иди сюда, я тебе сейчас расскажу, - обрадовался Дима. - Скидавай давай свою куртку, шапку, ботинки тоже и постой-ка тут в футболочке! И сразу поймешь, how we are». «We are fine, thank you» - перевела я и оттащила Диму подальше.
В последний день мы снова встретили Роберта - зелёного, провалившегося в шарф, распухшего от соплей, со слезящимися несчастными глазами. «Я заболел, ребята» - жалобно прошептал он. «Бедный Роберт» - сказала я. «Бог не фраер» - сказал Дима.
Вы не поверите, но сами мы даже насморка не заработали.

Lisa Sallier

2.

В начале 60-х мальчик Лева провел лето на даче у бабушки и дедушки, на Медвежьих озерах. Для москвича это была в то время глухомань несусветная - вдали от электричек, дачный поселок из крошечных деревянных домиков был со всех сторон окружен необъятными лесами, лугами и болотами. Повсюду гудели дикие пчелы, что и сделало вероятно эти озера излюбленным местом обитания медведей.

Впрочем, в Гражданскую все медведи были ликвидированы или изгнаны заодно с владельцами этих охотничьих угодий, но глухомань осталась, купаться по утрам можно было голыми. Путь к озерам лежал по тропинкам и гатям, добиралась дачная детвора туда на великах длинной процессией. По дороге набирали ядреных белых, не гнушаясь попутно ни подосиновиками, ни маслятами, ни прочим добротным грибом. Прямо на пляже всё это жарилось и съедалось, заодно варилась и уха из наловленной тут же рыбы. Помимо обычных сазанов, карасей, карпов, лещей, ершей, окуней и плотвы, иногда удавалось поймать щуку, красноперку, ельца, голавля, язя, жереха, верховку, уклею, быстрянку, густеру, чехонь, линя, пескаря, горчака, толстолобика, щиповку, гольца, вьюна, угря, налима, подуста ... ("я список рыб прочел до середины"). Еще не свирепствовали тут нынешние дары цивилизации - ротаны и бычки-цуцики.

Список рыб, впрочем, не имеет к рассказу Льва никакого отношения - я его нагло загуглил, почитав про обитателей озер Подмосковья. Мне достаточно знать от него, что Медвежьи озера в то время были чисты, местами проточны, местами стоячи, поэтому наверняка всё это там водилось. От самого рассказчика я знаю только то, что рыбы там было много и что она была очень разная. У меня нет оснований ему не верить - я сам застал на этих озерах еще в начале нулевых старых рыбаков с хорошим уловом, здоровыми фигурами и умными лицами, включая трезвые.

В числе странных обитателей этих озер водились также подтянутые, как на подбор невысокие, но крепкие парни, в поразительно хорошей спортивной форме для 30-летнего возраста, для них типичного. Они были приветливы, выглядели доброжелательно, но держались своей компанией, были очень подвижны, много плавали. Дети принимают за норму всё, что видят своими глазами сызмальства, так и Лева не обращал на этих парней никакого внимания, когда приезжал сюда раньше. По слухам, это были военные летчики с секретного аэродрома неподалеку. А раз объяснение найдено, детей никакие феномены более не интересуют.

Но в то лето всё изменилось. Уже было известно, что рядом расположился Звездный городок. Среди этих парней узнавались Гагарин, Титов, Леонов и прочие люди с первых полос газет. Для Льва наступило светлое чувство охренения - плаваешь себе в своем пруду, рыбу удишь, а вокруг плавает Гагарин, узнает тебя, рукой машет и доброго утра тебе желает. Если кого-то из этих парней дети в газетах еще не видели, у них было прочное ощущение, что скоро увидят.

Полет Юрия Алексеевича положительно отразился на его благосостоянии - в то лето у него появился глиссер. На нем Гагарин любил гонять по середине Большого Медвежьего озера, порой задумчиво выписывая круги, как на орбите.

Однажды над озером на большой высоте завис вертолет, из него стали выкидывать космонавтов. Видимо, отрабатывали приводнение с парашютом - тема оказалась актуальной после того, как Гагарин чуть не упал в Волгу при приземлении с орбиты. 12 апреля 1961 года вода в Волга была ледяная, с парашютом особо не поплаваешь. Закон подлости реально существует - вот какова ширина Волги по сравнению с окружностью Земного шара? Даже нарочно попасть космонавтом в Волгу после оборота вокруг планеты была в то время задача невозможная. Если бы не навыки управления парашютом, первый космонавт вполне мог утопнуть в главной русской реке, вместо триумфа СССР получилась бы нездоровая мировая сенсация - советский человек впервые вышел в космос, но при спуске умудрился утопнуть посреди самого большого континента. Во избежание подобных историй, космонавтов принялись тренировать над Большим Медвежьим озером. Среди парашютистов иногда виднелись и люди старшего возраста. Может, начальство само напрашивалось прыгнуть заодно, а может, добавляли и военных летчиков в высоких званиях для сдачи каких-нибудь норм.

Особенно запомнился Льву случай, когда после выброса группы налетел шквал. Группу понесло от озера на кладбище, расположенное прямо на берегу. Молодежь энергично задергала стропами и сумела приземлиться в ближайших камышах. Но вот один, невысокий пожилой крепыш, имел довольно большое пузо, и видимо, это добавило ему летучести, а может просто зазевался. С неба послышались громовые маты на все озеро. Человеку явно не нравилась перспектива сесть на колья оград. Грозно щетинились снизу красные звезды и кресты.
- Тащ полковник! Выпускайте запасной!!! - дружно орали снизу.
- Еще чего! Там дубы, ...!!!

Дубы там в самом деле высоки и сучковаты. Перспектива перелететь кладбище и повиснуть на верхушке дуба нравилась полковнику, очевидно, еще меньше, чем сесть на кол. Глухомань же, пожарную машину с выдвижной высотной лестницей не подгонишь. Ржал бы весь военно-воздушный флот.

... Ну и тому подобных впечатлений выпало Леве на месяц отдыха. Но отшумел август. Дети вернулись в школу и к положенному сроку сдали свои сочинения на тему "Как я провел лето". Льву писалось легко. На следующее утро учительница литературы вошла в класс задумчивая.

- Лева, можно я прочту вслух твое сочинение?
- Да, конечно!

Четверть часа неторопливого чтения. Учительница:
- Какие будут замечания, вопросы?

В классе повисла гнетущая тишина. Напомню - это было начало 60-х. Обычная московская школа, не имеющая никакого отношения ни к космонавтике, ни к Медвежьим озерам. Зато чуть ли не в каждом доме стоял или висел на самом почетном месте портрет Юрия Алексеевича Гагарина. Даже рассказ Левы о путешествии по другой галактике не вызвал бы такого эффекта, к фантастике все привыкли. К однокласснику, разговаривавшему с Гагариным, плававшего с ним и жавшим ему руку - нет. Тихо прошелестело:
- Лева, осетра урежь!

Но осетра у Левы в сочинении как раз не было. А Гагарин был. Все вопросительно уставились на учительницу.

- Ну что ж, раз замечаний у класса нет, выскажу свои. Начнем с заголовка:
"Как я удил рыбу, встречался с Гагариным и другими космонавтами" - мне кажется, рыбу надо переставить на последнее место. А лучше убрать ее вовсе. "Другими космонавтами" - пренебрежительный оттенок, которого они никак не заслуживают. К тому же их не так много пока, можно и перечислить поименно. И да, Лева, когда в следующий раз увидишь Гагарина, передай ему пожалуйста...

Тут учительница задумалась, вдруг расчувствовалась и быстро вышла из класса. На ходу поручив детям думать самим, что они хотят передать Гагарину.

3.

Оратория для Теплоприбора

Теплоприбор - это название нашего завода. Приборы у нас делали не то что тёплые, а прямо скажем, горячие, с инфракрасным наведением. Танковую броню на полигоне прожигали как бумажный лист. Я там после армии работал в столярном цеху, плотником. Без плотника ни один завод не обойдётся, без разницы, какие там делают ракеты - тактические, МБР, земля-земля, земля-воздух, или противокорабельные.
Самый главный инструмент у плотника какой? Сейчас скажете что пила или рубанок. А ни фига! Главный инструмент – гвоздодёр. Только не тот что в виде ломика, а такой, у которого с одной стороны боёк как у молотка, а с другой рожки загнутые. Я его из руки не выпускал. А если не в руке, значит в кармане. Теперь понятно, откуда у меня погоняло?
Отец у меня баянист, на пенсии. Всю жизнь проработал в музыкальной школе, детишек учил на баяне. Ну и я, понятно, с детства меха растягивал. С музыкой жить завсегда легче чем без музыки. Я и в школе всегда, и служилось мне нормально, потому что баянист - он и в армии человек необходимый, и на заводе тоже постоянно в самодеятельности. Это теперь она никому не нужна, а тогда самодеятельность - это было большое партийное, государственное дело. Чтобы рабочие не водку жрали, а росли над собой, как в кино один кент сказал.
Короче, как какой праздник, я на сцене с баяном. Баян у меня готово-выборный, голосистый. Юпитер, кто понимает. Играл я всегда по слуху, это у меня от бати. Ноты читать он меня, правда, тоже научил. Ну, для начальства и для парткома мы играли всякую муру, как мы её называли, «патриотику». А для себя, у нас инженер по ТБ, Бенедикт Райнер, из бывших поволжских немцев, приучил нас к джазу.
Бенедикт - трубач. Не просто трубач, а редкостный, таких больше не слышал. Он нам на репетиции притаскивал ноты, а чаще магнитофонные ленты. Короче, Луи Армстронг, Диззи Гиллеспи, Чет Бейкер, кто понимает. Мы снимали партии, разучивали, времени не жалели. Моя партия, была, понятное дело, органная. А чё, баян это ж тот же орган, только ручной. Короче, у них Хаммонд с колонкой Лесли, кто понимает, а у меня - Юпитер без микрофона. И кстати, звучало не сказать чтобы хуже.
Но вот однажды наш секретарь парткома пришёл к нам на репетицию и приволок какую-то папку, а там ноты и текстовки. Говорит, к ноябрьским праздникам надо это выучить и подыграть заводскому хору. Оратория называется «Пафос революции». Кто композитор, вспомнить уже не могу. Точно знаю что не Шнейдерман. Но если забудешь и потом хочешь вспомнить, то обязательно вспоминается Шнейдерман. Мистика какая-то!
У нашего секретаря парткома два голоса - обыкновенный и партийный. Наверное и регистровые переключатели есть, с одного тембра на другой, как у меня на баяне. Короче, он переключил регистр на партийный голос и говорит - значит так! Кровь из носу, но чтоб на праздничном концерте оратория прозвучала со сцены. Из обкома партии инструктора пришлют по части самодеятельности. Потому что это серьёзное партийное дело, эта оратория. Потом подумал, переключил голос с партийного опять на обыкновенный и говорит, не подведите, мужики!
Вот только одна загвоздочка. Нет в этой оратории партии баяна. И органа нет. И пришлось мне выступать в новом для себя амплуа. А когда такое происходит, то первый раз непременно облажаешься. Это как закон. Ну, короче, разучили мы эту хрень, стою я на сцене вместе с симфонической группой и хором, и передо мной малая оркестровая тарелка на треноге. Тарелка новенькая, блестит как котовы яйца. И всего делов - мне на ней в середине коды тремоло сделать специальной колотушкой. Ну, это палка такая с круглым фетровым наконечником.
Ну вот, симфоническая группа уже настраивается. Я тоже колотушку взял, хотел ещё разок порепетировать моё тремоло, и тут подскакивает ко мне наш дирижёр, юркий такой мужичонка, с виду как пацан, хотя по возрасту уже давно на пенсии. Флид Абрам Моисеевич, освобождённый профкомовский работник. Он только самодеятельностью и занимался. Хоровик и дирижёр. Тогда на каждом заводе такая должность была.
И говорит, Лёха Митрошников, зараза, заболел. Небось запил. Где мужское сопрано взять? Надо в коде пропеть речитатив, акапелла. Давай ты, больше некому, у хористов там аккорд на шесть тактов, на вот держи ноты и текстовку. Потому что сопрано только у тебя. А я и правда верха беру легко, не хуже чем Роберт Плант.
Ну короче, я колотушку куда-то засунул, взял в руки ноты, текстовку сразу выучил чтобы потом не заглядывать. А так у меня до самой коды - пауза. Ну ладно, отстоял я всю пьесу. Ну вот, слава яйцам, уже и кода. Хористы взяли аккорд. Значит мой выход. И я пою с выражением:
Павших борцов мы земле предаём
Скоро уже заколотят гробы
И полетят в вечереющем воздухе
Нежные чистые ВЗМАХИ трубы
спел я. А нужно было – не взмахи, конечно, а ЗВУКИ, ясен пень...
А почему взмахи, я объясню. Дело в том что когда Бенедикт лабал Луи Армстронга, он своей трубой на все стороны махал, как поп кадилом. Говорит что у Майлса Дейвиса так научился. Но не в этом дело, а в том что в зале народ ржать начал. А дело-то серьёзное, партийное.
И тут мне надо сделать тремоло на оркестровой тарелке, а колотушка моя как сквозь землю провалилась. Ну я конечно не растерялся, вынул из кармана железную открывашку для пива, и у меня вышло такое тремоло, что я едва не оглох. Жуткий медный грохот со звоном на весь театр. Колосники, блин, чуть не попадали. Ну я же сказал, новый инструмент, незнакомый, обязательно первый раз облажаешься. Это как закон!
И в этом месте у Бенедикта сразу идёт соло на трубе на шесть тактов и на последней ноте фермата до «пока не растает». Ну то есть, должно было быть соло... Бенедикт, конечно, трубач от Бога, но он ведь тоже человек. А человек слаб, и от смеха, который до слёз, у него во рту слюни происходят. Короче, Бенедикт напускал слюней в мундштук, кто понимает, и вместо трагических нот с оптимистической концовкой у него вышло какое-то собачье хрюканье, совершенно аполитичное.
Зрители от всего этого согнулись пополам, и просто подыхают от смеха. Абрам Моисеевич, посмотрел на Бенедикта, а у него вся морда в соплях, потом выщурился на меня и как рявкнет во всю еврейскую глотку: "Сука, Гвоздодёр! Убью на...!” и метнул в меня свою палочку как ниндзя. А эту палочку ему Серёга Пантелеев выточил из титанового прутка, который идёт на крепления ракетного двигателя. Летела она со свистом через всю сцену прямо мне в глаз. Если бы я не отдёрнул голову миллиметров на триста влево, быть бы мне Моше Даяном.
Как писало солнце русской поэзии, "кинжалом я владею, я близ Кавказа рождена". Только я думаю, у Моисеича не Кавказ, а совсем другая география. Если бы он кинжал метнул, это одно, а убить человека влёт дирижёрской палочкой - такому только на зоне можно научиться. Короче, после покушения на мою жизнь я окончательно потерял сознание, встал и сделал поклон зрителям. Рефлекс, наверное. А зритель чё? Ему кланяются, он аплодирует. Тоже рефлекс. У людей вся жизнь на рефлексах построена. Короче, устроили мне зрители овацию.
Моисеич ко мне подскочил и трясёт меня как грушу. "Ты! Ты... Ты, блять, залупа с отворотом! Обосрал мне весь концерт! Блять! Лажовщик!" Рядом с ним микрофон включённый, а он его видит конечно, но никак не может остановиться орать в силу своего горячего ближневосточного темперамента.
Народ, понятно, уже просто корчится в судорогах и со стульев сползает. Это при том, что дело-то серьёзное, партийное. А тут такая идеологическая диверсия прямо со сцены. Хор на сцене уже чуть все скамейки не обоссал, а только без занавеса уйти нельзя. Они шипят, Володька, сука, занавес давай!
А у Володьки Дрёмова, машиниста сцены, от смеха случилась в руках судорога, пульт из руки выпал и закатился глубоко в щель между стеной и фальшполом. Володька его тянет за кабель, а он, сука, застрял в щели намертво. А без пульта занавес - дрова. Хороший антрактно-раздвижной занавес из лилового бархата, гордость театра.
Хор ещё минуты три постоял, а потом по одному, по двое со сцены утёк, пригибаясь под светом софитов как под пулями. Очень он интересный, этот сгибательный рефлекс. Наверное у человека уже где-то в подсознании, что если в тебя прожекторами светят, то того и гляди из зенитки обстреляют.
Моисеич оторвал мне половину пуговиц на концертной рубахе из реквизита и успокоился. Потом схватился за сердце, вынул из кармана валидол, положил под язык и уполз за кулисы. Я за ним, успокаивать, жалко же старика. А он уселся на корточки в уголке рядом с театральным стулом и матерится тихонько себе на идише. А выражение глаз такое, что я сразу понял, что правду про него говорят, что он ещё на сталинской зоне зэковским оркестром дирижировал. Бенедикт сливные клапаны свинтил, сопли из трубы вытряхивает, и тоже матерится, правда по-русски.
Вот такая получилась, блять, оратория...
А эту хренову колотушку я потом нашёл сразу после концерта. Я же её просто в другой карман засунул. Как гвоздодёр обычно запихиваю в карман плотницких штанов, так и её запихал. На рефлексе. Это всё потому что Моисеич прибежал с этим речитативом и умолял выручить. А потом чуть не убил. Ну подумаешь, ну налажал в коде. Сам как будто никогда на концертах не лажался... А может и правда не лажался, поэтому и на зоне выжил.
Речитатив ещё этот, про гробы с падшими борцами. Я же не певец, а плотник! Я все четыре такта пока его пел, только и представлял, как я хожу и крышки к тем гробам приколачиваю. Там же надо ещё заранее отверстие накернить под гвоздь, и гвоздь как следует наживить, чтобы он в середину доски пошёл и край гроба не отщепил. Мало я как будто этих гробов позаколачивал.
Завод большой, заводские часто помирают, и семейники ихние тоже. И каждый раз как их от завода хоронят, меня или ещё кого-то из плотников отдел кадров снимает с цеха и гонит на кладбище, крышку забить, ну и вообще присмотреть за гробом. А то на кладбище всякое случается.
В столярном цеху любую мебель можно изготовить, хотя бы и гроб. Гробы мы делаем для своих крепкие, удобные. Только декоративные ручки больше не ставим, после того как пару раз какое-то мудачьё пыталось за них гроб поднять. Один раз учудили таки, перевернули гроб кверх тормашками. Покойнику-то ничего, а одному из этих дуралеев ногу сломало.
Оратория для нас, конечно, даром не прошла. Остались мы из-за неё все без премии. И без квартальной и без годовой. Обком партии постарался. Абрама Моисеевича заставили объяснительную писать в обком партии, потом ещё мурыжили в первом отделе, хорошо хоть, не уволили. Секретарю парткома - выговор по партийной линии с занесением в учётную карточку. Он после этого свой партийный голос напрочь потерял, стал говорить по-человечески.
А Бенедикт с тех пор перестал махать трубой как Майлс Дейвис. Отучили, блять. У него от этого и манера игры изменилась. Он как-то ровнее стал играть, спокойнее. А техники от этого только прибавилось, и выразительности тоже. Он потом ещё и флюгельгорн освоил и стал лабать Чака Манджони один в один. Лучше даже!
А, да! Вспомнил я всё-таки фамилию того композитора. Ну, который нашу ораторию сочинил. Даже его имя и отчество вспомнил. Шейнкман! Эфраим Григорьевич Шейнкман. Я же говорил, что не Шнейдерман!

4.

Было раннее калифорнийское утро. В машине было прохладно, уютно и тихо, как на кладбище. Машина плотно стояла в Лос Анджелесской пробке и я делал героические усилия, чтобы не заснуть за рулем. Но кофе был давно выпит, а пощипывание самого себя действовало плохо.

Я с завистью посмотрел на своего приятеля Гранта, клевавшего носом на пассажирском сиденье, и бесцеремонно толкнул его в бок:
- Грантик, проснись, расскажи мне что-нибудь. Засыпаю..
Грант зевнул.
- Неохота, Саш. Может радио включим?
- Радио сломалось еще на прошлой неделе, нет времени ремонтировать.
- Ладно, сдался он, - что тебе рассказать, Саша-джан?
- Что-нибудь интересное и веселое, - потребовал я.
Грант задумался.
- Эээ, хочешь, я расскажу тебе, как мой племянник на меня обиделся?
- Не думаю, что это весело, но рассказывай. Хоть не так тошно будет в пробке сидеть.
- Слушай, не хочешь, не буду рассказывать? Сам же попросил, - надулся он.
- Ладно, извини, больше не буду. Рассказывай!
И он начал рассказывать.
- Есть у меня в Ереване племянник, Месак*. Вот такое красивое армянское имя, означает «солнечный глаз».
Месак красивый, как Бог, мужчина с манерами настоящего джентльмена. Вот только по-английски всего пару-тройку слов знает, он в школе немецкий учил..
- Грантик, ты мне его что, в мужья сватаешь? – встрял я, - так я, во-первых, женат, а во-вторых, я больше по девочкам..
- Слушай, опять перебиваешь, да - обиделся он, - не буду я тебе ничего рассказывать..
- Всё, всё, молчу. Не обижайся, пожалуйста, я буду нем, как рыба.
- Ладно, слушай дальше.
В прошлом году, когда Месак был у меня в гостях, я повез его в Лас Вегас. Надо же мальчику эту красоту показать, да и с английского перевести, если что. Ну и в казино поиграть, я же это люблю, ты знаешь.

Месака больше интересовало посмотреть город (там бесспорно есть, что посмотреть), а я дождаться не мог, когды мы уже осядем в каком-то казино.
В общем, дождался, сели. Месак играть не захотел, просто сидел и наблюдал, как я азартно проигрываю автомату. А я так увлекся, что и не заметил, как к нему подсела яркая, красивая девушка, и начала что-то говорить.
Месак, как я уже говорил, по-английски мало понимает. Но, как настоящий джентльмен, он встал со своего стула, улыбнулся, и громко представился: «Месак»**. А девушка вдруг отшатнулась и сказала: «No, no, you pay, I suck»***

В общем пришлось мне вмешаться и объяснить ей, что мы здесь не по проституткам, а только посмотреть-поиграть. А Месак обиделся на меня сильно.
- Еще бы тут не обидеться, - вытирая слезы от смеха, сказал я, - подставил ты своего племянника, Грантик. Ты почему ему заранее не рассказал, что в Вегасе проституция официально разрешена и такие девчонки там на каждом углу??
- Так он не за это обиделся. Он обиделся, что я у нее не спросил, сколько это стоить будет. Смешно, да?

*На самом деле это имя пишется «Мехак», но, как говорится, мой племянник, как хочу, так и называю :-) – прим. Автора
** По-английски созвучно с «me suck», что можно понять, как «я делаю минет»
*** Нет, нет, ты платишь, минет делаю я.

5.

Охота на зайцев.

Станислав Евгеньевич, взглянул на свет сквозь ствол охотничьей «Сайги» и принялся собирать оружие, аккуратно протирая мягкой ветошкой детали:
- А все-таки жалко мне их.
- Чудак-человек, зайцев, что ли, пожалел? - удивился его напарник Сергей Васильевич.
- Тоже тварь Божья, стало быть душа у него есть, - отозвался Станислав Евгеньевич.
- Какая ж душа у зайца может быть?! - Сергей Васильевич даже подскочил на стуле.
- Не скажи, вот иду я недавно, вижу, сидит. Матерый такой здоровенный самец, я поднял его, ну и завалил. И того не разглядел, что рядом зайчиха с зайчонком сидели, испугались бедняги, с места двинуться не могут. А потом бросились к папке своему и прям зарыдали оба.
- Ну, уж зарыдали. Заяц он заяц и есть, откуда ж слезы-то.
- Сам видел, вот те крест, - и Станислав Евгеньевич размашисто перекрестился, - не стал я добивать ни зайчиху, ни зайчонка, так и ушел. Пусть думаю, коли случилось, похоронят сами.
- Зря ты это, - сказал Сергей Васильевич, - ему-то ничем не поможешь, а вот план не выполнил.
- Выполнил, мне потом свезло - на целую группу молодняка нарвался. Глупые еще, пока думали куда бежать, я их всех положил. Вот только раненные двое сильно метались и жалобно так кричали.
- Это бывает, когда торопишься. В таких случаях нужно в голову добивать, чтоб не мучались, вот где истинная гуманность проявляется.
- Это я понимаю, - вздохнул Станислав Евгеньевич, - а вот недавно слышал, что охотнику из второй бригады подранок горло перегрыз.
- Ну, уж перегрыз. Чушь все собачья, охотничьи байки, это они себе цену набивают. Сам подумай, даже если раненный заяц прыгнуть исхитрится, чем он грызть-то будет?
- Понимаю, - повторил Станислав Евгеньевич и снова вздохнул.
- Чего ж к нам работать пошел, если жалостливый такой? - удивился Сергей Васильевич.
- Сколько той пенсии у меня? А детей подкармливать надо? Надо, - загнул палец Станислав Евгеньевич, - внуки скоро пойдут, на молочко, на пеленки, надо? Надо! – загнул он второй палец. Все о них беспокоюсь, мне-то много и не нужно - форму дали, проезд бесплатный, что еще к пенсии нужно? И чего это чиновники на зайцев так ополчились, не пойму?
- Чего, чего… Сам же по телевизору слышал – вся проблема нашей экономики в зайцах. Говорят расплодилось их столько, что бюджет из-за них валового продукта недополучает, пенсионерам не хватает, зарплату людям не платят, хотя, думаю, что капуста совсем в других карманах оседает, - Сергей Васильевич даже развеселился от удачного каламбура.
- Слушай, Васильич, а куда они тушки девают? - вдруг оживился Станислав Евгеньевич, - я слышал, что чиновники у себя на дачах песцовые фермы пооткрывали, и туда их для прокорма свозят.
- Брешут, ты больше слушай. Это ж никакой санэпиднадзор не пропустит, захоранивают их на Заячьем кладбище.
- Это где ж такое? – изумился Станислав Евгеньевич.
- Ну, ты даешь! Как только вышло постановление по отстрелу зайцев, правительство распорядилось, в каждом городе свое Заячье кладбище открыть.

- Ладно, - Станислав Евгеньевич закончил собирать оружие и стал укладывать его в чехол, - пора, а то опоздаем на электричку.
Мужчины встали, упаковали зачехленные карабины в большую сумку, накинули дождевики, скрывающие форму охотников и вышли на улицу под мелкий осенний дождик. В электричке они уселись в углу остывшего за ночь вагона и Сергей Васильевич свесив голову, сразу задремал, а Станислав Евгеньевич, принялся размышлять о прошедшем разговоре.

От станции к станции вагон заполнялся людьми, пассажиры потихоньку просыпались, по вагону покатился гомон голосов. Через час, когда электричка наполнилась, Станислав Евгеньевич, легонько толкнул своего коллегу:
- Вставай, нам пора.
Охотники прошли в тамбур, выкурили по сигарете. Потом Сергей Васильевич раскрыл сумку, достал карабины и отдал один из них партнеру. Мужчины расчехлили оружие, маслянисто клацнули затворы, и Станислав Евгеньевич первым шагнул в вагон.
- Уважаемые пассажиры, всем оставаться на своих местах. Контрольная служба на транспорте - приготовьте, пожалуйста, билетики.
Сергей Васильевич наклонился к Станиславу Евгеньевичу и шепнул на ухо:
- Одного я уже засек, - он показал глазами на мужчину, который, воровато озираясь, прикрывался спинами пассажиров, продвигаясь к противоположному выходу из вагона. Сергей Васильевич усмехнулся и прочитал речитативом казенную формулу:
- Именем «Закона о борьбе с безбилетными пассажирами», безбилетный пассажир приговаривается к расстрелу.
Потом поднял карабин и почти не целясь, выстрелил в мужчину - тот покачнулся, прислонился к стене, а потом, оставляя кровавые потеки, медленно сполз на заплеванный пол электрички.
- Ну вот, с почином, тебя, - Станислав Евгеньевич грустно улыбнулся, и хлопнул коллегу по плечу, - добей его, что ли, видишь, еще ногой дергает.

6.

Садят в камеpу нового заключенного (HЗ), ну его наpод (H) обступил
спpашивают кто ты мол такой и за что загpемел за pешетку.
(HЗ): Я смотpитель кладбища, а загpемел за хищение в особо кpупных
pазмеpах.
(H): Кончай нам лапшу на уши вешать, что ж там на кладбище воpовать.
(HЗ): А вот такая истоpия. Hазначили неделю назад похоpоны на моем
кладбище. Hового укpаинца вpоде как хоpонить будут. Hу значит там помпезность,
все кpуто, наpоду жуть, гpоб 2x4. Hу попpощались все, гляжу в гpоб ему положили
и телек "SONY" и видак "SONY", и мобильный телефон, и столовый сеpвиз золотой и
еще кучу всякого баpахла. После похоpон не выдеpжал я. Семья дома голодает,
дети почти босые ходят ну на кой чеpт ему это все на том свете. Раскапываю
вечеpом могилу, вскpываю гpоб глядь а у покойника на каждом пальце по кольцу с
бpиллиантами, а между пальцев стодоллаpовые банкноты тоpчат. Только я одну
деpнул, тут покойник как подскочит и как заоpет "Hалоговая полиция !!!
Контpольное захоpонение". Вот так я и погоpел.

Партнеры

Реклама