Анекдоты про календарь
[ Свежие анекдоты ]

Результатов: 152

151

Порывшись в энторнэтах, узнал, кто за главного в мозгах Фредериковича. Знакомьтесь - Stephen N. Miller (born August 23, 1985). По нашему - Степа Мельник-пиндос. По американскому - пра-пра-правнук Вольфа Глоссера, родившегося в Антополе, поселке под Брестом и сбежавшего от погромов в США, чтобы открыть в Пеннсильвании с окрестностями 20 магазинов типа ... э-эээ, примерный аналог - ФиксПрайс, но с одеждой и мебелью.
Возникла проблема: ты свалил из Европы от погромов, заработал кучу денег, но в глазах местных снобов - ты по-прежнему мигрант. Вход в гольф-клуб по-прежнему не доступен как какому-то негру. И куда ехать на ПМЖ простому пареньку из-под Бреста? Ответ очевиден - прямиком в Лос-Анджелес, где много солнца и знойных телок. И самое главное! Там нет расизма. Там смотрят не на происхождение, а прямиком в твой кошелек.
Уф! Про прадеда закончил. Как писали в дедовских энторнетах - это была преамбула (кто помнит? перекличка старперов в комментах приветствуется, но чтобы не засирать ленту - ссылка на собственный пост с преамбулой из 90-х. А хуле? Любая перекличка со старперами зи 90-х - не шуточки!).
Итак, наш пострел Степан родился в 1985-м в элитном районе элитного города. Расти и радовать папу с мамой, а заодно и самому радоваться!
Но нет. Кризис 1998 запомнился не только россиянам. Семья Степы, например, разорилась. И пришлось бывшим магнатам ужиматься. Тут ремарка: россияне - люди простые, почти первобытные: кто на чем ездит, тот так и оценивается. На Роллс-Ройсе ездит приличный человек, а на шахе тошнит неудачник. В Штатах немного по-другому. Человека оценивают по месту жительства: скажи где живешь и сразу будет понятно, сколько зарабатываешь. Сами понимаете, что бэху-семерку взять в кредит гораздо проще, чем сарай на Рублевке в ипотеку. Так вот. Разорившись, семья переехала из тамошней Рублевки в Бирюлево. Это для тех, кто в географии Москвы разбирается. Кто не разбирается - из Сочи поехали в Салехард.

И тут интересное для всех, не бывавших в Лос-Анджелесе. Это у нас от Сочи до Солихарда тысячи километров. В ЛА - дорогу перейти, в случае Степы - дорога I-10, кому хочется гуглить - Interstate 10. Стритмапс работает, можете сравнить окрестности, заметить разницу между социальным жильем (на юге) и собственным (на севере).

Итак, да. Степа из особняка на Рублевке переехал в общагу в Бутово, где ухи поел. Из элитной школы для элитариев попал в сраный класс для будущих безработных. Напоминаю: Степе -13 лет. Он приличный мальчик из приличной семьи. Тут так и просится быть упомянутой жалестная пестня А.Северного "Сын поварихи и лекальщика я в детстве был примерным мальчиком".

Что могу сказать, вместо того чтобы напевать? Степу в школе не взлюбили. Ни учителя, ни ученики.

Далее, всякое разное. Степа растет, привыкает быть изгоем, хер тоже растет, имеет желания. Смотрим на календарь - Степе 16 уже, начались 2000-е. Ох, бля!

Тут я сам не разобрался в чем причина. Но в общем в 2000-х наркотики для элиты, типа кокаина, стали доступны каждому у кого есть 20 баксов при полном непротивлении со стороны полиции. Казалось бы живи и радуйся. Все жили и радовались, но не Степа.

Каждый второй в школе для неудачников (куда он попал) банчил коксом, потому что через дорогу, смотри выше, живут мажорики. И у каждого второго были бабки. И все телки мира при нем. И этот каждый второй - хочу заметить - не был белым.

Тут важная ремарка. ЛА как был, так и остается в белых районах селом. Все знают друг-друга, нельзя нарушать, иначе мамка жопу надерет, и т.п. При этом в черные районы со всей Америки ехали черные. Никто никого не знал., нарушать можно. И смотри выше - "в Калифорнии нет расизма. Там смотрят не на происхождение, а прямиком в твой кошелек".

У Степы был пубертат. У Степы не было денег. У Степы не было ни единого шанса на секс, пока он не закончит школу, не поступит в Университет, не закончит с отличием и не устроится на хорошую работу, как завещала далекая прабабка из Беларуси.

В итоге у Степы сложилось хорошо. На сегодня он считается самым главным советником Трампа. Но при этом травмы его детства определяют политику США.

Я со Степой согласен - будь как дед, приезжай с голой жопой и делай бизнес по закону. А банчить и телок сманивать - шалишь! Всех, кто понаехал и преступления нарушает - за Можай, то есть обратно в Мексику или Африку, на выбор. У миграционной полиции все права, вплоть до танковых ударов по скопищам нелегалов.

Примерно в этом русле внутренней политики выступает нынешняя администрация.

Доклад закончил. Прения - в комментариях.

152

Как девочка тюрьму в собор перестроила

Попросил меня как-то один хороший человек, дядя Миша, поговорить с его племянницей. Семья у них — крепко верующая, хоть в календарь святых помещай. Формулировка была дивная: «Поговори с Лизкой по душам, а то мы, видимо, всё по почкам да по печени. В церковь ходит, молится, а в глазах — будто не с Господом беседует, а с прокурором спор ведёт».

Лизке четырнадцать. Взгляд — как у кошки, которую загнали на дерево: спрыгнуть страшно, а сидеть — унизительно. Злости в ней было — на небольшой металлургический завод. Но злость честная, без гнильцы. Просто девать её было некуда. Семья, школа, деревня — всё в трёх шагах. Куда ни плюнь — попадёшь в родственника. Бежать было буквально некуда, так что если уж рвать когти, то только внутрь — к тем местам, за которые они цеплялись. Вот и кипела эта ярость в ней, как суп в слишком маленькой кастрюльке.

Я нашёл её у реки. Она швыряла камни в воду с таким остервенением, будто каждый камень лично ей задолжал.
— Слышала, вы с дядей моё «мировоззрение» обсуждали, — буркнула она, не глядя. — Неправильное, да?
— Да нет, — говорю. — Просто невыгодное. Ты злишься, и по делу. Но злишься вхолостую. Энергия уходит, а результат — ноль. Они тебя дёргают, ты бесишься, им от этого ни холодно, ни жарко. Тебя же саму этот гнев изнутри жрёт. Нерационально.

Она замерла. Слово «нерационально» на подростков иногда действует как заклинание.
— И что делать?
— Мстить, — говорю. — Только с умом. Не им в рожу, а им же — но через тебя. Самая крутая месть — вычистить в себе их пятую колонну: сделать так, чтобы их стрелы в тебе не застревали. Не броню наращивать, нет. А вычистить из себя всё то, за что они цепляются. Не латать дыры, а убрать саму поверхность, за которую можно ухватиться.

Она прищурилась.
— То есть… меня обидели, а я должна внутри себя ковыряться?
— Именно. Но не с покаянием, а с интересом инженера. «Ага, вот тут у меня слабое место. Болит. Значит, надо не замазывать, а выжигать». Ты злишься не ради справедливости — ты злишься ради того, чтобы эту справедливость им же и предъявить, когда зацепиться уже будет не за что. Твоя злость — это не грех, это индикаторная лампочка. Загорелась — значит, нашли уязвимость. Пора за работу. Они тебе, по сути, бесплатно делают диагностику.

Я видел, как у неё в голове что-то щёлкнуло. Я-то думал, что даю ей отмычку, чтобы она могла ночами сбегать из своей тюрьмы подышать. А она, как оказалось, восприняла это как схему перепланировки.
— Каждый раз, как зацепили, — продолжал я, — неси это не в слёзы, а в «мастерскую». Можешь в молитву, если тебе так проще. Но не с воплем «Господи, я плохая!», а с деловым: «Так, Господи, вот тут у меня слабина, которая мешает по-настоящему. Помоги мне её увидеть и расчистить это место — чтобы было куда Любви войти».

Честно говоря, часть про молитву была с моей стороны циничным манёвром. Упаковать психологическую технику в религиозную обёртку, чтобы и девочке дать рабочий инструмент, и семье — иллюзию контроля. Идеальная сделка, как мне казалось. Я доложу дяде Мише, что научил её молиться «правильно», они будут довольны, а она получит алиби. Все друг друга как бы обхитрили.

Она усмехнулась. Криво, но уже по-другому.
— Культурная месть, значит. Ладно. Попробую.

Поначалу прорывало постоянно. С мелкими уколами она справлялась, но стоило копнуть глубже — и её захлёстывало. Срывалась, кричала, плакала. А потом, утирая слёзы, собирала разбитое и тащила в свою «мастерскую» — разбирать на части и переплавлять.

Как-то раз мать попросила её на кухне помочь. Лиза, уставшая, злая, взорвалась:
— Да что я вам, прислуга?!
И на этой фразе её просто прорвало: ещё кипя, она развернулась, подошла к стене и вслепую, со всего маху, врезала кулаком — резко, зло, так, что на костяшках сразу выступила кровь. Только когда по руке прострелило болью и злость чуть осела, она словно пришла в себя. Повернулась к матери:
— Прости, мам. Это не на тебя. Это мой крючок. Пойду вытаскивать.

Голос у неё дрогнул, и мать пару секунд просто молча смотрела на неё, не понимая, то ли это снова скандал, то ли она правда ушла работать.
И ушла. И в этот момент я понял: она не просто терпит. Она работает. Она превратила свою камеру-одиночку в место, где идёт непрерывная работа — не по латанию дыр, а по переплавке всего хлама в нечто новое.

Шли годы. Лиза не стала ни мягче, ни тише. Она стала… плотнее. Как будто из неё вымели весь внутренний сор, и теперь там было чисто, просторно и нечему было гореть. Рядом с ней люди сами собой переставали суетиться. И отчётливо чувствовалось, как исчезло то давление, которое когда-то её придавливало, — словно испарилось, став ненужным. Не потому что мир исправился, а потому что мстить старым способом стало просто скучно: крючков внутри не осталось, зацепить было нечего.

А потом случился тот самый день. Её свадьба. Толпа народу, гвалт, суета. И вот идёт она через двор, а за ней — непроизвольная волна тишины. Не мёртвой, а здоровой. Успокаивающей. Словно рядом с идеально настроенным инструментом все остальные тоже начинают звучать чище.

Вечером она подошла ко мне. Взяла за руку.
— Спасибо, — говорит. — Ты мне тогда дал схему. Она сработала. Даже слишком хорошо.

И вот тут до меня дошло.
Я-то ей дал чертёж, как в тюремной стене проковырять дырку, чтобы дышать. А она по этому чертежу не дырку проковыряла. Ей ведь бежать было некуда — кругом свои, те же лица, те же стены. Вот она и пошла до конца: не только подкоп сделала, а всю клетку зубами прогрызла, разобрала на кирпичи и из них же построила собор. Сияющий. В котором нет ни одной двери на запоре, потому что незачем. В который теперь другие приходят, чтобы погреться.

Я дал ей рабочий механизм. Простую схему: «гнев -> самоанализ -> очищение». Но я сам пользовался ей как подорожником — быстро, по-деловому, лишь бы не мешало жить. Не шёл так далеко. А она увидела глубину, которую я сам прохлопал.
Я сам этой схемой пользовался, но для меня это всегда было… как занозу вытащить. Быстро залатать дыру в броне, чтобы дальше идти в бой. А она… она увидела в этих же чертежах не сарай, а собор. Схема одна. Путь формально открыт для всех, но он отменяет саму идею «препятствия». Любая проблема, любая обида — это просто сырьё. Топливо. Вопрос только в том, на что ты готов её потратить. На ремонт своей тюремной камеры или на то, чтобы разобрать её на кирпичи и посмотреть, что там, снаружи.

Я дал ей рецепт, как перестать быть жертвой. А она открыла способ, как вообще отменить понятие «обидчик-жертва». Ведь если в сердце, где теперь живёт свет, обиде просто негде поместиться, то и палача для тебя не существует.

Сижу я теперь, пью свой чай и думаю. Мы ведь, кажется, наткнулись на то, что может стать началом тихого апокалипсиса для всей мировой скорби. На универсальный растворитель вины, боли и обид. И самое жуткое и одновременно восхитительное — это то, что он работает.

И знаешь, что меня в итоге пробрало? Ключ этот, оказывается, всегда в самом видном месте валялся. Обычный, железный, даже не блестит — таким я раньше только почтовый ящик ковырял, когда счёт за свет застревал. А теперь смотрю на него и понимаю: да он вообще для всех лежит. Не спрятан, не запрятан, просто ждал, пока кто-нибудь сообразит, что им можно открывать не только ящики. Никакой святости, никаких подвигов — взял и чуть повернул. Он дверь любую отпирает, а уж идти за ней или нет, это другое кино. И вот что, по-честному, пробирает: всё просто, как веник в углу, а когда понимаешь, что можно было так всю дорогу… становится тихо и чуть жутковато.

1234

Партнеры

Реклама