Анекдоты про буркнул
[ Свежие анекдоты ]

Результатов: 109

101

Елена Сергеевна случайно увидев свою давнюю - предавнюю любовь юности, которая в свое время была Любовью Всей Ее Жизни, решила поделиться ощущениями с общественностью.
"Боже мой! - написала она пост, - вот увидела того, по ком сохла всю свою юность. Сколько слез я пролила в подушку из-за него! А теперь, глядя на этого недалекого, лысого, толстого мужчинку, понимаю - какой я была Дурой!"
Она запостила это и в фейсбук, и в инстаграм, и довольная, занялась своими делами.

Пост прочитал дядя Коля. И огорчился. Когда-то в юности он встречался с Еленой Сергеевной и хорошо помнил, что страсти тогда пылали и она говорила ему такие вещи, что даже сейчас вспоминать стыдно и приятно.
- А теперь, значит, я недалекий и лысый, - грустно подумал он, глядя в зеркало, и втянул живот, - что я такого ей сказал, когда сегодня встретил на улице? Ведь всего лишь помахал рукой. Да и не такой уж я и лысый - это просто широкий лоб. Между прочим - признак большого ума.

От огорчения, он решил прогуляться в магазин. И по дороге встретил одноклассника Васю. Тот как раз остановился, и наклонил голову чтобы прикурить сигарету. Солнце сверкнуло на его обширной лысине капелькой пота.
- Васька, - окликнул его Коля, - а ты с Ленкой из нашего класса встречался когда-нибудь?
- Ну встречался, - буркнул Вася. - на первом курсе. А что?
- Да ничего, - довольно ответил Коля, у которого резко перестало портиться настроение, - ты ее сегодня видел?
- Она тебя на весь фейсбук опозорила, - радостно сообщил ему друг детства, лучась от счастья. - Так и написала: "Любила его, а теперь он глупый и лысый". Ах да - еще и толстый!
У Николая настроение наоборот покатилось к горизонтали.
- Сама она толстая, - сказал он. - Сама себя шире. И грудь пятого размера. А была третьего.
- Второго, - поправил Вася. - Это в последнем классе. А после школы была третьего.
- Повезло тебе, - вздохнул Коля. - Постой, а она так конкретно и написала: "Коля дурак."- Или ты выдумываешь?
- Ну, не совсем конкретно. Но лысину твою, она очень подробно обозначила. К тому же сказала, что видела тебя сегодня.
Николай еще больше огорчился.

- Привет, мужики! - к ним подошел Федька из параллельного класса, - чего на солнцепеке стоите? Жарко же! Он снял с головы блайзер и вытер платком круглую и блестящую, как бильярдный шар, голову. Мужики с интересом уставились на его лысину.
- Федька, ты же с Ленкой из нашего класса встречался? - осторожно спросили они.
- Да, вот только что. Кран у нее чинил. А что?
- А раньше у тебя роман с ней был? - уточнил, воспрянувший духом Николай?
- Дважды! - гордо сообщил Федор, - в школе и в институте. А что? Одноклассники переглянулись, и сочувственно предложили Феде выпить. Где-то через час, после неоднократно произнесенных утешительны слов, и выпитых утешительных бутылок пива, Федор с горечью произнес:
- А я ведь любил ее! Списывать давал и в кино водил! И это несмотря на то, что сисек у нее вообще тогда не было. А потом она меня бросила!
- Ну да, я ее тогда у тебя отбил! - подтвердил Коля.
- Скотина! - вздохнул Федя, - мог себе позволить, ты был выше на голову.
- А потом, ты ее у меня отбил, - напомнил Вася, - когда у нее сиськи выросли, - как я тогда страдал! А я ведь ей апельсины носил, когда она болела.
- А я ее на концерт БГ водил, знаешь как трудно было билеты достать? - вызверился Федя.
- Вот почему женщины такие неблагодарные?
- Это да. - сказал Коля. -Ты для них все! - А они потом тебе: "Старый ты, и к тому же -лысый"...
Мужики закурили и грустно задумались, каждый о своем.

А Ленка, которая теперь Елена Сергеевна думала, переворачивая котлеты:
"Ну ведь правда, такой был мачо! Такая улыбка! А теперь?.... Ведь я так тебя любила... Брюс Уиллис! Так страдала по тебе.
А теперь, смотреть просто тошно"...

© Ирина Подгурская

102

Подводная лодка подходила к причалу. Старпом с интересом наблюдал, как будет швартоваться наш новый командир, у которого этот выход в море был первым в качестве командира большой подводной лодки. Вообще-то, он не был штатным командиром: наш кэп поступил в академию, должность была вакантной, а в море ходить надо, поэтому нам дали приписного командира с соседнего экипажа. Тот командовал «эской», но имел допуск на «букашку», вот его и назначили временно, пока искали для нас кандидатуру.
Швартоваться собирались левым бортом. Старпом, смоля «беломорину», отмечал про себя, что пока командир всё делает правильно. «Хотя, пожалуй, скоростёнка великовата», – подумал старпом.
- Товарищ командир, пора гасить инерцию, – подсказал он.
- Сам знаю, старпом, – недовольно буркнул командир.
«Да мы ещё и обидчивые, – подумал старпом. – Ну-ну, командуйте, сэр».
Бортовые моторы работали «средний вперёд». Даже штурман нетерпеливо поглядывал на мостик – когда же начнём «тормозить»? Наконец, старпом не выдержал:
- Товарищ командир, пора…
- Бортовые моторы малый вперёд! – прервал его командир.
- Товарищ командир, маловато будет, надо бы на «стоп», - опять не выдержал старпом.
- Кто лодкой командует, старпом? - оборвал его командир.
«Прямо как наш старшина роты, - вспомнил старпом курсантские годы, пожав плечами и отвернувшись от командира. - Тот тоже постоянно говорил, мол, кто ротой командует, я или командир?»
Лодка тем временем пошла медленнее, но недостаточно, даже командир это заметил. В его голосе послышалось лёгкое волнение:
- Бортовые моторы - стоп! - скомандовал он.
- А вот теперь пора уже назад отрабатывать, - буркнул старпом вполголоса, кинув взгляд в сторону причала, который надвигался на лодку излишне быстро. Потом, повернувшись к командиру, сказал:
- Товарищ командир, не успеем.
- Вижу, старпом, - сдался командир. - Бортовые малый назад!
Дальше с периодичностью в минуту, под старпомовское «не успеем», последовало командирское крещендо:
- Бортовые средний назад! - Бортовые полный назад!!! - ТРИ МОТОРА ПОЛНЫЙ НАЗА-А-АД!!!
…Эхо над гаванью: «Ад-ад-ад» было прервано скрежетом левой «скулы» лодки по гранитной стенке причала. Судорожно вцепившись в поручень, зажав в зубах погасшую «беломорину», старпом печально следил, как корабль таранит причал. Когда лодка, наконец, остановилась, старпом вынул изжёванный окурок изо рта, отправил его щелчком за борт и спокойно заметил:
- Я же говорил, не успеем…
Судоремонтный завод был залит спиртом, но покорёженную скулу «сделали» за пару дней. А приписной командир, с лёгкой руки старпома, получил прозвище «Полный назад».

Андрей Зотиков

103

Зацепил мэм про литературу от Рыси (насчёт 12-летних, вынужденных врубаться в несчастную жизнь 30-летних алкоголиков и дегенератов, описанных в классической русской литературе). Вспомнился ряд историй, связанных со школьной литературой и моим её изучением в советской школе.
Должен сказать, что за всю свою жизнь я встретил только пару филологов, которые смогли мне рассказать про красоту русской классики. Остальные десятка два люто ненавидели классическую русскую литературу. Видимо, понимали свою убогость и никчёмность в сравнении с гениями.
Итак, история первая: мне, как и моему другу-однокласснику Юрке, по пятнадцать лет. Мы учимся в 9 классе и изучаем (точнее, пытаемся изучать) "Кому на Руси жить хорошо". Надо сказать, что Юрка был из простой рабочей семьи, в которой оба родителя работали на заводе, а всего детей в семье было пятеро. Юрка был старшим. Таким образом, с учёбой у него не клеилось, но его родители твёрдо решили дать парню среднее образование, чем сильно удивили школьное начальство.
Я, будучи изначально более успешным учащимся, с класса с седьмого негласно помогал Юрке делать уроки, на чём, собственно, и базировалась наша дружба. При этом Юрка был очень неглупым парнем с, как сказал бы Л.С. Выготский, "обширной зоной ближайшего развития". С ним было интересно, он много умел и знал (по сравнению с интеллигентским мальчонкой, коим был я).
Именно из-за Юрки история, собственно говоря, и случилась.
Читая безсмертную поэму, Юрка неожиданно выдал: «Чёт я не понял!», чем меня очень заинтересовал. На мой вопрос «Что тебе непонятно-то?» было сообщено: «Смотри: дед внучке хочет обувь купить за два двугривенных. Это ж вроде 40 копеек?» Я говорю: «Да, 40 копеек, а что?» «Да ничего, только мы тут собирались Светке (Юркина младшая сестра) ботинки покупать, так они сорок рублей стоят. Родители сказали пока погодить, походить в прежних». Я, весь из себя такой комсомолец: «Ты не сравнивай дореволюционные деньги с нашими! Тогда рабочие получали несколько рублей в месяц. Для них это 40 копеек были как сейчас 40 рублей». Юрка буркнул под нос и продолжил чтение. Как на грех, нам тогда нужно было прочитать третью и четвёртую главы. Я-то умный – читал только критику да то, что учебнике было про произведение, а Юрка – вдумчивый, ему читать само произведение было интересно. И вот он доходит в четвёртой главе до каменотёса, который в день до пяти рублей серебром наколачивал. А тут уже и мой комсомольский задор слегка поугасл: всё ж Некрасов, врать-то не будет, а не складывается по всем математическим нормам. За пять рублей можно 12 пар обуви купить и ещё два гривенника останется (20 копеек). И это в день!
Понятно, что на следующий день на уроке литературы сей литературоведческий факт был мною (Юрка на литературе всё больше отмалчивался, стеснялся высказываться, а излагать, как в учебнике, не умел) донесён до нашей учительницы русского языка и литературы, а по совместительству, классным руководителем нашего 9А класса (единственного в параллели).
То, что последовало вслед за этим, честно говоря, было для меня, тогда вполне себе идейного комсомольца, неожиданно. Я был обвинён ни много ни мало как идеологической слепоте и подрыве советского строя, возведении поклёпа на великого русского писателя и чего-то там ещё (местами филологиня переходила на ультразвук, поэтому я не расслышал). Короче, в тот же было созвано внеочередное комсомольское собрание нашего класса, на котором в присутствии завуча по воспитательной работе классуха требовала исключить меня из организации (что было невозможно из-за падения показателей социалистического соревнования между школами района), либо вкатить строгий-престрогий выговор. Завуч была в здравом уме, а потому спустила всё на тормозах, попросив меня дать честное комсомольское, что я больше так не буду. Пришлось торжественно обещать «не читать русскую классику в подлиннике». Причём, если завуч поняла стёб, то филологиня – вообще нет.
Более всех переживал Юрка, еле отговорил его выступать в мою защиту. Потому как, что простительно мальчику из интеллигентной семьи, совершенно непростительно мальчику из рабочей семьи. Правда, понял я это позже, в другое время и в другом месте, а тогда просто отговорил.

104

Клин клином. Готовимся к командному первенству СССР. У нас команда мощная, Москву мы выигрываем всегда, международные матчи тоже, а союз? Надо играть, шансы есть. Собираю команду, готовлю. Есть некоторые сомнения: у меня плюс к проверенной команде новые, мной подготовленные мастера – два Димы, но двое моих сильнейших шахматистов — Володя и Толя, профессионалы, сильнейшие мастера страны, но они еще и мастера выпить, особенно Толя. Включать их в команду или нет? На меня не давят, — это не во Францию ехать, куда все сразу захотели. Тут все спокойнее, все решения мои.
Володя управляемый, а Толя ершист, любопытная фигура, он когда-то в 20 лет, в командной встрече он играл с Ботвинником, чемпион мира не смог выиграть, буркнул ничья, сбросил фигуры и ушел, не подав Толе руки. На следующий тур очухался, подошёл - «Анатолий Васильевич, извините меня, в прошлый раз я не подал вам руку потому, что был простужен и боялся вас заразить». Мы смеялись, а Толя свято верил в эту ахинею много лет. - «нет-нет, говорит, ну что вы? Михаил Моисеевич сказал, что он был простужен». Удивительное сочетание и некоторого цинизма и хамоватости и, в то же время, вот такой прямо девичей сентиментальности…
Взял обоих. Принимает нас Новосибирский авиационный завод, крупное предприятие, с нами работает ежедневно замдиректора. Ребята говорят давайте попросим у него какой-нибудь призовой фонд за лучшую партию. Ну давайте просите, я подойду с вами, постою, но просить не буду. Подходим - вот есть такое предложение - Сколько надо? – ну рублей 50 (это половина месячной зарплаты инженера). Вынимает деньги дает. -Как? Наличными? – Да, говорит зам, у нас завод богатый, а я не пью. Во как! Прямо готовый мем. Далее смешно они пошли и купили на эти деньги часы (!). вместо того чтобы отдать призеру живые деньги, раз уж они неожиданно достались. Часы, которые обычно покупала бухгалтерия, поскольку с наличными всегда была проблема и эти часы никому не нужные уже в печенках сидят. Т.е., выпала удача, но «никогда хорошо не жили нечего и привыкать. Господи, зачем я с вами пошёл, взяли деньги и выкинули в печку.
Наши главные конкуренты — это команда Новосибирска, которую возглавляет Саша Хасин, сильный гроссмейстер, тренер, мощный функционер, которого называли "шахматным губернатором Сибири", и Ленинградская команда, которой управляет серьезный тренер Фиалков, кандидат наук, серьезный мужик, собравший очень сильную команду. Мы сыграли с Ленинградом и выиграли, но Новосибирск — очень сильная команда. Еще есть много других сильных коллективов, например, команда Ярославля, которая, хоть и не претендует на первое место, но у них очень сильные шахматисты. Когда мы играли в Сибири, с ВАЗом, с ГАЗом, меня поразило, что против нас выходили команды, где только несколько кандидатов в мастера, а остальные — перворазрядники, и мои мастера потели, чтобы на взять свое. Я удивлялся и мне объяснили: у наших перворазрядников по 10-12 кандидатских баллов. (Если выиграть турнир первого разряда - получаешь один балл. Набрав два балла, входишь в кандидатский турнир и подтверждаешь звание кандидата в мастера.) А у этих по 10-12 баллов – негде играть, чтобы расти.
Играем дальше, все идет хорошо, никто не срывается, я держу руку на пульсе. Мы обыграли главных конкурентов — Ленинград и Новосибирск. Я расслабился и решил отметить успех: пошли в ресторан, и тут я делаю страшную, нелепую ошибку – выставляю ребятам водку — вроде как заслужили, почти победа. Но начался хаос: все бегают, ищут, где выпить. Я сам сорвал предохранитель.
Остался последний тур. Ситуация напряженная: Ленинград отстает от нас, но если они выиграют у Ярославля в сухую, то это может быть проблемой. Команда Ярославля тоже достаточно сильная, но они запили, их совратили мои, мои то закончили тур, а ярославцам то еще играть, причем с наши конкурентами. Захожу к ярославцам, ребята расслаблены, разбросаны по кроватям. – Ну, что мужики Ленинграду под ноль ложимся? - Да, чего нам, нам больше ничего не светит. Я говорю – так, хорошо ребята: за пол очка ставлю бутылку, а за полное очко — две бутылки. Вскакивают, как на пружинах - вот это разговор. пошел умываться! Стимул, однако.
Начался тур. Стоим с капитаном Ленинграда. Играют. Вдруг первый ленинградский шахматист выскакивает — (кажется, это был Половец, позже я встречал его в Калифорнии- международный мастер. Привел ко мне сына в школу). - Ничья! Фиалков, – Как?! Почему?! – Что можно сделать, когда сильный кандидат с первых ходов прет на ничью?! Следующий игрок опять ничья. Ленинград нас не догоняет. Фиалков в ярости. -Почему не играете? чего прете на ничью? В чем дело? – напирает он на ярославца. Тот – а пошто нам, мы же шо же, мы в своем посконном. Фиалков смотрит на меня. – А? ага, установка была дана!
Мы взяли титул чемпионов СССР. «Спартак – чемпион»? Нет! Вигвам! Торпедо – чемпион! Борьба идет не только за шахматной доской. Как говорила Ахматова, "когда б вы знали, из какого сора растут стихи". Стимуляция бывает разной, но в итоге победа за нами. Прямо по примеру «старших товарищей» - сначала настроим себе трудностей, потоми будем их «успешно» решать.

105

Тяжёлые версии Колобка не заходят великим "умам" обывателей А.ру...тогда версия проще,от Сергея Лукьяненко

Колобок. Версия 2.0

Старик и старуха жили в панельке на окраине, где заканчивался город и начинались бетонные джунгли новостроек. Старик, бывший инженер, просиживал штаны на пенсии, играя в танчики и ругаясь на лаги. Старуха, в прошлой жизни – бухгалтер, пыталась оптимизировать расходы на коммуналку и боролась с хронической депрессией. Развлечений было немного, радостей – еще меньше.

Однажды, в особо тоскливый вечер, когда за окном выл ветер и глючил интернет, старуха вздохнула и сказала: «Слышь, дед, а давай колобок испечем? Ну, так, приколоться, вспомнить детство».

Старик оторвался от монитора, почесал лысину и буркнул: «Колобок? Это еще возиться… Мука-то есть вообще?»

Мука нашлась – какой-то завалявшийся пакет на дальней полке. Старуха, вздохнув, замесила тесто на воде, добавила щепотку сахара из заначки (на черный день, ага) и отправила в старенькую духовку. Запах по квартире поплыл ностальгический, будто из другой жизни, где было больше тепла и меньше ипотеки.

Колобок получился так себе, кривоватый, но румяный. Старуха положила его на подоконник остывать, а сама пошла заваривать чай – эрзац-чай, конечно, настоящий давно закончился.

И тут Колобок – ну, вы знаете – ожил. То ли глюк какой, то ли радиация от микроволновки, то ли просто у старухи крыша поехала от тоски. Но факт остается фактом: лежал себе колобок, а потом – прыг! – и покатился.

Подоконник был низкий, первый этаж все-таки. Колобок сиганул прямо в открытую форточку и покатился по улице, мимо мусорных баков, обшарпанных детских площадок и унылых панелек. Свобода! Ну, как свобода… скорее, побег из безнадеги.

Первым на пути Колобка оказался Заяц. Не то чтобы заяц, конечно, скорее – пацан лет двадцати в спортивках и с семками в зубах. Типичный такой районный гопник, выживающий в каменных джунглях.

«Э, колобок, ты куда катишься, а?» – спросил Заяц с прищуром, явно оценивая добычу. «Может, поделишься? А то жрать охота, как зверю».

Колобок, конечно, мог бы испугаться, но в нем, видимо, уже проснулся ген бессмертия или что-то в этом роде. Он нагло ответил: «Не жди, заяц, я от деда ушел, от бабки ушел, и от тебя уйду! Мне тут еще мир посмотреть, а не под твои зубы попадать».

Заяц хмыкнул, покрутил пальцем у виска и махнул рукой: «Ну, катись, катись… Дурачок». Ему и правда сейчас не до колобков было, на районе дела поважнее крутились.

Покатился Колобок дальше, мимо ларьков с шаурмой, рекламных щитов и вечно матерящихся водителей маршруток. Встречает Волка. Волк – это уже посерьезнее. Не волк, конечно, а такой дядька в кожанке, с наколками и взглядом, который сразу говорит: «Проблемы будут». Типичный такой «браток» из девяностых, застрявший во времени.

«Стой, колобок, куда прешь?» – рыкнул Волк, перегородив дорогу. «Ты че, правил не знаешь? Тут тебе не сказка, тут жизнь. И жизнь, скажу я тебе, суровая штука».

Колобок, понимая, что шутки кончились, снова задвинул свою старую песню: «Не ешь меня, волк, я от деда ушел, от бабки ушел, от зайца ушел, и от тебя уйду! Я, может, еще в президенты метить буду, а ты меня тут жрать собрался».

Волк захохотал грубым смехом. «Президенты… Ну-ну. Ладно, катись. Только смотри, мир – он большой, а дураков в нем еще больше, чем волков». И отпустил Колобка, подумав, что связываться с говорящей выпечкой – это уже совсем перебор.

Дальше – Медведь. Медведь – это вообще жесть. Не медведь, конечно, а такой огромный мужик в трениках и майке-алкоголичке, сидящий на лавочке и лузгающий семечки. Типичный такой «пахан» районного масштаба.

«Эй, колобок, ты че такой дерзкий?» – пробасил Медведь, даже не поворачиваясь. «Ты че, не понял, кто тут хозяин?»
Колобок понял. Но отступать было уже поздно. Он снова завел свою балладу: «Не ешь меня, медведь, я от деда ушел, от бабки ушел, от зайца ушел, от волка ушел, и от тебя уйду! Я, может, еще бизнесменом стану, мир захвачу, а ты меня тут пугаешь».

Медведь лениво посмотрел на Колобка, выплюнул шелуху и пробурчал: «Бизнесмен… Мир захватит… Ну-ну. Катись, клоун. Только не забудь, в этом мире все кому-то принадлежат. И ты тоже кому-нибудь принадлежишь. Просто пока не знаешь кому».

И вот, наконец, Лиса. Лиса – это самое интересное. Не лиса, конечно, а такая девушка в стильном пальто, с макияжем и айфоном в руках. Типичная такая городская хищница, знающая себе цену.

«Ой, какой миленький колобочек!» – заворковала Лиса сладким голосом. «Какой румяненький, кругленький! А ты случайно не из новой пекарни случайно? У них сейчас акция на выпечку, говорят».

Колобок, польщенный вниманием такой красотки, совсем потерял бдительность. «Да нет, какая пекарня! Я сам по себе! Я колобок! Я от деда ушел, от бабки ушел, от зайца, от волка, от медведя…» И дальше по списку.

Лиса слушала внимательно, улыбаясь красивой улыбкой. «Ах, какой ты смелый, какой независимый! Просто герой! А не мог бы ты спеть свою песенку еще раз? А то что-то я плохо расслышала, тут машины шумят».

Колобок, раздувшись от гордости, забрался Лисе на нос и запел во все голо: «Я колобок, колобок…»

И тут Лиса – щелк! – и нету колобка. Ну, как нету… есть, только уже внутри Лисы. Вместе со всей его наивностью, глупостью и песенками про независимость.

Лиса достала из сумочки влажные салфетки, вытерла губы и позвонила подруге: «Привет, ну что, кофе пойдем? Тут такой прикольный колобок попался, прямо как из сказки… Только вот на вкус так себе, пресноватый какой-то. Наверное, из дешевой муки делали».

А старик и старуха так и не заметили пропажи. Сидели вечером в своей панельке, смотрели зомбоящик и пили эрзац-чай. И думали о том, что жизнь – она такая вот штука… то ли сказка, то ли глюк. И колобки в ней долго не живут. Особенно если они слишком самонадеянные и не умеют отличать реальность от детских фантазий. И что даже если ты колобок, то все равно рано или поздно кто-нибудь тебя съест. Просто потому что мир так устроен. И никакие танчики и колобки от этой суровой правды не спасут.

106

На экзамене у Аркадия Викторовича — человека-легенды — случилось такое, что до сих пор пересказывают.

Он не просто спрашивал — он испытывал. Предмет философия религии, и студенты сидели, будто на минном поле: каждый боялся услышать слова «апофатическое» и «катафатическое».

Сам Аркадий Викторович бледен, держится за виски.
— Господи… от ваших определений «теодицеи» у меня череп трещит, — простонал он.

И вдруг поднимается Аня. Та самая, что на лекциях любила конспектировать не сухие схемы соборов, а описания религиозного опыта и практические приёмы, которые можно попробовать.
— Аркадий Викторович, — сказала она тихо, но уверенно. — Если я помогу, и голова пройдёт, вы засчитаете экзамен всей группе?

Аудитория замерла. У каждого на лице читалось одно и то же: если не получится — Аня пролетит, а заодно и всех утянет.
— Всё, теперь всей группе пересдавать, — выдохнул кто-то в третьем ряду.
— Хотела как лучше, — прошипел другой, — а выйдет, что он нас завалит до лета.
Сидели, как на бочке с порохом, которую она сама решила поджечь.

Преподаватель поднял глаза, в уголках мелькнула усталая усмешка.
— Двадцать лет я мучаюсь мигренью. И вы хотите экзамен в обмен на чудо? Ирония впечатляющая. Ладно. Но условие такое: если не выйдет — спрошу с вас по полной. Остальные ни при чём.

Аудитория шумно выдохнула: хоть не всех утопит. Но взгляды тут же впились в Аню: «Ну и зачем? Сама напросилась. Вот дура…»

— Тогда, пожалуйста, оцените уровень боли, — спокойно сказала Аня и протянула листок. — Это нужно, чтобы понять, изменилось ли что-то.
— Девять, — буркнул он.

Аня устроилась поудобнее, прикрыла глаза. Внешне — тишина. Но чувствовалось, что внутри идёт работа: дыхание стало ровным, лицо собранным, словно она держит невидимый ритм, известный только ей.

Минуты тянулись. Студенты писали билеты, но всё равно украдкой поглядывали.
— Она ведь даже не готовится, — шепнул один.
— Пока мы теорию зубрили, она практику осваивала, — вздохнул другой.
А кто-то на задней парте пробормотал почти шёпотом:
— Я читал про такие штуки… пробовал, у меня не получилось.

Полчаса. Когда Аня открыла глаза, выглядела так, словно пробежала марафон.

— Запишите ещё раз уровень боли, — попросила она.

Аркадий Викторович осторожно повёл головой, прислушался к себе — и впервые за годы выдохнул без боли.
— Три. Даже меньше. Будто тяжёлый камень сняли.

Аудитория выдохнула вместе с ним. Кто-то зааплодировал, кто-то перекрестился, а с задней парты прозвучало серьёзное:
— Значит, экзамен у нас сегодня практический.

Преподаватель раскрыл ведомость:
— Слово дано — слово держу.

И дальше спрашивал не про глубины Августина, а простое: сколько таинств в католицизме, как зовут священную книгу зороастрийцев. Те, кто хоть немного готовился, сдавали легко. Пара человек всё равно пролетела — но почти вся группа ушла с экзаменом.

Позже Аня не скрывала, что он спросил её после:
— Скажите… что это было?
— Просто практика, — устало улыбнулась она. — Я делала так, что слышат.

А дальше слухи пошли уже по всему универу. Будто в деканате удивлялись:
— Аркадий Викторович, у вас почти вся группа сдала с первого раза. Как так?
А он только развёл руками и спокойно ответил:
— По милости Божьей.

107

[B]Как я открыл в себе дар. Три урока для соседей[/b]

Вы спрашиваете, когда я впервые заметил у себя паранормальные способности? О, это было давно, лет пятнадцать назад, ещё жива была моя бабушка. Мне тогда было около сорока. И открылся дар не в мистическом трансе, а в самой что ни на есть обыденной обстановке — в коммунальном российском быту. Соседи, можно сказать, стали моими учителями.

Урок первый: Дрель и карма в режиме реального времени.

Жил я тогда в обычной брежневке. Как-то в воскресенье, около восьми утра, я сладко спал, мечтая наверстать недосып за неделю. И тут — др-р-р-р! — из соседней квартиры. Не непрерывно, нет. С перерывами. Так, знаете, издевательски: просверлит — пауза, как будто прислушивается, все ли ещё спят — и снова. По закону он, конечно, имел право — семь утра уже наступило. Но это же воскресенье!

После очередной трели я, не открывая глаз, буркнул в пустоту: «Чтоб ты себе задницу просверлил, сволочь!»

Тишина. Через несколько минут — снова короткое «др-р-р!» и почти сразу — дикий, пронзительный вопль. А потом суета, крики. Дрель умолкла навсегда. Я, довольный, заснул.

Позже соседи рассказали подробности. «Бурильщик» вызвал скорую и спускался вниз с помощью врача и санитара. Было заметно, что правая ягодица у него… скажем так, серьёзно травмирована. Месяц в больнице — и больше он по выходным утром не сверлил. Только после обеда. А я что? Я — ничего.

Урок второй: Нимфа, окурок и мгновенное озарение.

Через неделю я навестил бабушку. Прямо под ней жила юная нимфа лет пятнадцати, дурочка с сигаретой. Ритуал у неё был неизменный: курила на пороге, дым пускала в подъезд, а окурок отправляла в сторону противоположной двери картинным щелчком. И никогда не убирала за собой.

Вот поднимаюсь я, выхожу на её площадку — и прямо перед носом пролетает горящий бычок. Слышу: «Ой!» Оборачиваюсь — стоит она в легкомысленном халатике, с наглой, на один процент виноватой рожей.

Я очень спокойно сказал: «Следующую сигарету ты съешь. Горящей».
Она только презрительно хмыкнула.
Я поднялся к бабушке, занялся делами… А через полчаса снизу раздался такой визг, что истребителю на взлёте было бы чему поучиться.
Как выяснилось, съела. Не проглотила, конечно, но во рту подержала весьма убедительно. Через пару недель зажило. Говорят, сигарет в рот больше не брала.
А я что? Я — ничего.

Урок третий, самый показательный: Семейная глухота по требованию.

А вот история уже от моей мамы. Соседи снизу обладали ну очень чутким слухом. Вечно им казалось, что мои близкие слишком громко ходят, дышат, живут. Старый пол скрипел — это было объявлено диверсией. Они приходили и читали лекцию: «Днём ходить можете, а ночью, пожалуйста, ходите тихонько. Или лучше не ходите вообще. И пол смените».

Как-то раз я был у мамы в гостях. Звонок в дверь. Открываю — семейный подряд: истеричная жена (главный двигатель конфликта), муж и сынок лет восемнадцати.
—Вы сын соседки? — начинает она. — Ваши родственники невыносимо шумят! — И далее по списку.

Я попытался взывать к разуму — бесполезно. Тогда я вздохнул и произнёс:
—Хорошо. Отныне, когда вы будете находиться в своей квартире, вас не будут волновать никакие шумы.
—Отлично! — воскликнула она. — Значит, вы признаёте, что шумите?
—Ничего мы не признаём. Просто [i]вас не будут беспокоить никакие шумы, когда вы будете в пределах своей квартиры.[/I]

Они ушли слегка озадаченные. А в последующие дни открылся удивительный медицинский факт: всё семейство разом потеряло слух процентов на девяносто. Дома они становились практически глухими. Стоило им выйти за порог — через две-три минуты слух возвращался.

Консилиум врачей, куда они, конечно, обратились, вынес вердикт: «Выборочная психосоматическая глухота на нервной почве». Через пару месяцев семейка в панике продала квартиру и купила другую, в другом районе. И слух к ним чудесным образом вернулся.
А я что? Я — ничего.

Вот так, шаг за шагом, конфликт за конфликтом, я и открыл в себе этот… дар. Никаких вам хрустальных шаров и магических ритуалов. Всё гораздо проще и страшнее: тихая просьба к Мирозданию, произнесённая в сердцах. И оно, такое понимающее, идёт навстречу. Прямо к цели.

108

Как я уже писал ранее служил я двухгодичником. В стройбате. Стройбат этот собственно говолря, ничего не строил. Солдаты работали в поселковой котельной кочегарами, на каком то минизаводишке отливали из чугуния водяные задвижки, так же трудились грузчиками на разнообразных овощных и промтоварных базах. Изредка, как правило под праздники батальон занимался уборкой улиц, либо ликвидацией последствий праздничных шествий, сгребая в кучи пустые водочные и пивные бутылки и прочий первомайский мусор. Изредка, раз в году рота посылалась разгружать эшелон с цирком, ну всяких там слонов, лошадей и прочий цирковой реквизит. Среди офицеров это называлось "послать роту качать слонам яйца". Но речь пойдет не об этом. А о са-амом начале моей армейской жизни. Призвали меня в октябре, прямо на праздники. Я сперва из Норильска приехал в Новосибирск В нем в те времена размещалось командование Сибирским Военным Округом, в народе-Бундесвер. Из Бундесвера меня откомандировали в Барнаул, где стояла наша бригада. А оттуда уже-в Тюмень. В Барнауле меня экипировали, то бишь выдали огроменную кучу обмундирования. Я даже не догадывался, что офицеру СА полагается столько одежды. Одних кальсон три пары.. Двое суток я под чутким руководством соседа по номеру в КЭЧ- евской гостиничке, молоденького лейтенантика медицинской службы пришивал себе погоны, петлицы и прочие знаки воинского различия. Занятие, доложу я, не из приятных-исколол с непривычки все пальцы. Одих погонов нужно было пришить жуткое количество-на шинель повседневную, на шинель парадную, на китель повседневный, на китель парадный, на плащ, на полевой бушлат, на ПШ... не говоря уже о пришивании на все это петлиц, протыкания звездочек в погонах.. Лейтенантик отнесся ко мне доброжелательно, поделился иголками, наперстком и зелеными нитками, и заодно проинструктировал как правильно по уставу нужно явиться в часть и доложиться начальству о своем прибытии к месту службы. И вот настал тот дивный час моего прибытия. Замерзший как собака, с огроменным узлом с обмундированием нахожу свой героический 1808 ОСТБ. На КПП спрашиваю у солдата как пройти к начальству. Солдатик смерял меня скептическим взглядом, безошибочно определив во мне шпака. Иду в штаб. Раздевшись в коридоре, снявши шапку тучу в дверь, громко топая сапогами вхожу в кабинет комбата, отдаю честь и громко рапортую: Товарищ полковник! Лейтенант имярек к месту прохождения службы прибыл! Комбат удивленно поднял глаза, как то невесело усмехнулся и буркнул: -к пустой голове руку не прикладывают, товарищ лейтенант... Устроили меня временно в санчасти. Название хорошее-санчасть. Так и рисуются палаты, чистые простыни.. Ан нет. Санчасть представляла собою одноэтажную хибару с засыпными стенами (это значит, что стены сделаны к примеру из фанеры, внутрь насыпаны опилки) Воды, туалета и прочих излишеств в санчасти не было. Ночью температура падала ниже нуля, недопитый чай замерзал в кружке. Спать пришлось в полном обмундировании, включая сапоги, накрывшись сверху поверх надетой шинели одеялом и матрасом с соседней койки. Утром заявился я в свою первую роту. Представление ротному прошло как по маслу-при отдании чести шапку я оставил на голове... Не успел я представиться, как выяснилось, что нужно уже бежать на утренний развод на плацу. Как выяснилось, моя должность называлась "заместитель командира отдельной строительно-технической роты по произвозству", проще-замкомроты, и у меня, как оказалось, на этом самом разводе было свое место по строевому уставу-слева от ротного. Стоим на плацу. Вдруг играет оркестр, все делают "смирно", я тоже. НШ, то бишь начальник штаба через весь плац марширует под оркестр навстречу комбату и зычно докладает: Товариш Полковник! Отдельный, 1808-й строительный батальон на утренний развод построен! Начальник штаба майор Захаров! Комбат грузно поворачивается и молодцевато говорит: Здравствуйте товарищи военные строители"! "Здра-жела -гав-гав-гав-гав!!!" -рявкает батальон. Комбат произносит с прежним накалом: "В походную колонну! Поротно! Первый взвод первой роты прямо, остальные....... напра..... ВО!" И тут батальон пришел в движение. Причем не в хаотичное, а какое-то упорядоченное. Все куда-то зашагали вокруг меня. Я заметался. На меня шикнули, кто то захихикал.. Заиграл оркестр, и я, под хихиканье личного состава в кильватере ротного куда-то там промаршировал по плацу.... В этот же день ротный провел меня по поселковым предприятиям, где трудились наши доблестные воины. Провел по отделам, представил. Потом сказал, что в мои служебные обязанности входит ежедневное посещение этих предприятий с целью контроля личного состава. Ну чтобы, значить, водку не пьянствовали, девок особо не портили, и всяких сталбыть безобразиев нарушали-но в меру. А так же я должен был в конце месяца получить на этих предприятиях справку об заработанных солдатушками денюшках. На следующее же утро я отправился в обход. Сам. Захожу в бухгалтерию, здороваюсь вежливо, интересуюся, как мол тут мои солдатушки -ребятушки-работают? И тут одна из тетушек, сидящая в отделе как то странно на меня уставившись произносит загадочную фразу: "Что смотришь? Не узнал? А вчера, когда дверь мне вышибал и кричал Мамаша открой- узнавал, да? Какая я тебе Мамаша?" Я от неожиданности растерялся, заблеял что то типа "Вы меня очевидно с кем то перепутали.." В ответ она, грозно привстав со стула сказала-вот приду сегодня в батальон комбату пожалуюсь-ты у меня, женишок, попляшешь!! М-да.. ситуация.. Иду в роту, к ротному, рассказываю эту историю, преследуемый каким то гаденьким внутренним чувством, что изложение мое носит какой-то оправдательный характер. Ротный задумчиво потер подбородок и спросил-а это не ты ей дверь ломал? Услышав мои яростные заверения о непричастности, он промолвил: -"Тогда это Шишел, больше некому" Шишлом называли за глаза командира второй роты капитана Шишлакова, как выяснилось очень эрудированного и приятного в общении офицера, если б не одно "но"... Шишел пил страшно, все что горело, и допиваясь до совершенно нечеловеческого состояния мог вытворить такое, что потом на трезвую голову в его голову даже прийти не могло. За что и был разжалован из подводников в стройбат. Ротный говорит-ты сходи к нему, расскажи все, может он? А то придет эта тетка жаловаться, укажет на тебя комбату-насидишься на офицерсмкой губе всласть, ты ж только второй день на службе, тебя ж никто не знает-алкаш ты или нет... Иду к Шишелу, пребывающему с похмелья (потом я выяснил, что он всегда в нем пребывал), рассказываю. Шишел как то напрягся и сказал: -Не, не я. Я вчера не пил. Ну чтож, делать нечего, сижу жду дневного построения. Ровно в 14-00 офицеры строятся перед штабом. Выходит комбат. Со стороны КПП солдатит ведет мою знакомицу прямо к нам. Подходит, что-то на ухо шепчет комбату, поворачивается к офицерскому строю и показывает пальцем на...... командира третьей роты майора Артеменка!!!! Комбат мрачнеет лицом и командует: -майор Артеменок, ко мне! Артеменок мелкой рысью подбегает к комбату, они отходят подальше от строя-нельзя офицеров ругать в присутствии других офицеров и подчиненных. Доносятся обрывки "позор!... честь офицера советской армии!!!..... целый майор, а не может..... будете лично дверь менять, товаприщ майор!!!... принесете мне расписку..." Майор Артеменок как побитая собака возвращается в строй. В последствии выяснилось, что в соседнем подьезде проживала майорская полюбовница по имени Маша, и майор спьяну попутал подьезды, и ломясь в дверь кричал вовсе не Мамаша, а Маша! На следующий день ко мне подошел Артеменок и спросил застенчиво-много ли народу знает о прооизошедшем. Я честно ответил-весь батальон. Не от меня

109

Я не умею торговаться. Мне всегда неловко.
Ну вот же продавец, он цену назначил. Нравится — бери. Не нравится — иди мимо. Но торговаться — это же словно обесценивать? Нехорошо как-то.
— Здесь надо торговаться, это базар!
— Но мне неудобно...
— Они обижаются, если ты не торгуешься, это культура — учил меня друг Митя, человек широкой души. — Я покажу тебе, как надо.
Мы с усилием распахнули стеклянные двери и вошли в огромное здание алматинского Зелёного Базара.
С давних пор местные ходили туда не только закупаться продуктами у «своих» продавцов, но и чтобы встретиться, пообщаться, обменяться новостями друг с другом.
Иные даже приходили в строго фиксированное время и день недели, и это складывалось в семейную традицию. Мол, хочешь повидаться — будь добр прийти на базар в субботу к девяти утра. Вот там, между пряными рядами корейских яств и пирамидами румяных яблок сорта Апорт мы и свидимся.
— Эй, брат, брат, подойди, смотри, какой урюк! — закричал улыбчивый узбек, протягивая нам здоровенный сухофрукт шоколадного цвета.
— Сколько стоит?
— Три тыщи кило!
— А за сколько отдашь? — по-алматински деловито уточнил Митя.
— За две восемьсот отдам, братан.
— А за две с половиной?
— Э, братан, прости, у меня трое детей, да и ты видишь, какой урюк! Он из самого чистого района Узбекистана! Клянусь, мой дед его сам собирает, сушит! Ты такой не найдешь!
— А если мы ещё орехов полкило возьмём, скинешь?
— Ладно, братан, скину!
— Вот видишь, — шепнул мне Митя, забирая пакет с сухофруктами и орехами из рук продавца, — если продавец тебе будет отказывать, то с объяснением, что у него семья, что трудная логистика, что товар хороший. Но всё равно скинет, если сговоритесь. Понял?
— Понял.
— Пойдем дальше. Что ты хочешь найти?
Мне страшно захотелось рыночного сала. Просто невыносимо.
Мы прошли мимо огромных рядов свежей говядины. Красные сочные куски свисали с прилавков. За ними шли ряды конины. Как мне показалось, ещё больше. Следом встретилась баранина.
Наконец, мы забрались в самый дальний край. Где в крошечном закутке возле свиных туш держали оборону пятеро хмурых русских мужиков.
На самом углу лежали белоснежные куски соленого сала. Рядом румянилась копчёная ароматная грудинка. Над этим богатством нависал самый хмурый мужик.
Попробовав и выбрав понравившийся кусок, я попросил его взвесить.
Ну и приготовился к торгу! Должен же я показать, что чему-то научился.
— Три тыщи, — буркнул мясник.
— А за две с половиной отдадите? — улыбнулся я, стараясь подражать другу Мите.
— Нет!
— Что ж, вот такая разница культур, — успокаивал меня Митя на выходе с базара. — Такой вот он, русский отказ.
К мяснику этому я время от времени стал возвращаться. Он всегда давал попробовать, потом хмуро взвешивал, называл цену.
Насыпал в пакет смесь давленого чеснока и черного молотого перца, перемешивал это все, завязывал мешок с салом и протягивал его с отрывистым напутствием: «В морозилку»!
На днях я пришел почти под закрытие.
Мясник глянул на меня из-под бровей и вздохнул:
— Пришли бы вы завтра. Я б завтра такое сало привез для вас. Вы ж разбираетесь.
Я пообещал вернуться.
Наутро я оказался у знакомого прилавка. Хмурый русский вытащил откуда-то снизу пакет с тремя уже разделанными кусками.
— Пять тысяч.
Торговаться я не стал.
И тут вдруг слышу:
— А вы номер мой забейте. И прям в вотсап пишите, как соберётесь. Я скажу, что есть, чего нет. Ну чтобы зря не ездить.
Привык ко мне, видать, — подумал я, — признал, и года не прошло.
— Диктуйте...
Я записывал номер.
— А зовут вас?
— Женя. Вы запишите «Женя-сало». Ну а чего, нормально. Жень много, а так сразу ясно будет. Меня так и записывают: «Женя-сало».
Он о чем-то задумался на секунду и добавил с лёгкой улыбкой (впервые видел его улыбающимся):
— А ещё я уши копчёные делаю. Есть люди, только за ними приходят. Так я у них записан «Женя-уши». Нормально. Всё, приходите!
Мы простились с Женей-салом, он же Женя-уши. Я нёс домой ценный груз и думал, как хорошо всё-таки иметь «своего» человека на базаре. Пусть даже и не любящего торговаться.

Leonid Smekhov

123

Партнеры

Реклама