Анекдоты про бормоча |
53
Краснодар монамур.
Каждая поездка моя на машине в Крым отдает некой мистикой.
Кто знает- из Москвы до Ростова все едут одной трассой- М4. А дальше- кто на что горазд. Куда кривая вывезет.
И вот далеко не на каждом маршруте туристу рады. Мягко говоря.
Так вот куда б кривая не вела, она мистическим образом приводит меня на кривую , глухую , окольную тропу где-то между Славянском-на-Кубани и Альфой-центавра. Точнее не скажу. С запредельным накалом ненависти к приезжим.
Каштаны, гуси, дачные домики, в песке играют дети (одни и те же). В начале улицы стоит баушка в халате, ест хлеб и , шамкая , матерится. Плюет мне тюрей на стекло. Посередине проулка на меня вылетает самка кубаноида (120 кило мощи и ненависти) с воем : "Куды,сссука, прешь, тутжеждетя!" В конце пейзажа на машину с лопатой подвысь кидается самец (майка-алкоголичка, томатный соус, брюхо, треники, пузыри на коленях, один сандаль, враг не пройдет!)
Но с грохотом промахивается. Больно падает. Комментарии и обещания не промахнуться впредь изрядно пополняют мой словарный запас.
6 лет этот сюжет происходит без малейших изменений. Даже дети в песочнице не состарились ни на день. Так и сидят, ковыряются и смотрят с немым укором.
Походу старая карга своим метким харком закольцевала мне Матрицу.
Каждый год я выбираю пути обьезда, но- ночь , улица, фонарь , аптека...
Точнее, день, проулок, бабка , дети, самка, кудыпрешьсволочь!, ннна!, аййййййблядь! , ятясукууроююююю!, и возврат в реальность.
Но в последний раз проклятье старухи уготовило мне новый трип.
Итак.
Много моих друзей моих , поехав гостить в Краснодар, там и обосновались. Залипли, аки мухи в варенье. В тот раз чуть краснодарцем не стал и я.
Особенностью градостроительства Краснодара является его объездная.
В обычных городах она служит для того, что б транзитники не перлись в город и не торчали там в пробках. Оттого светофоров и переходов там стараются не ставить.
Краснодарцы на транзитников смотрят свысока и объездную используют для собственных нужд вовсю, из-за чего путешественники там торчат часами.
А справа частная застройка.
Бесовское наваждение яндекса манило меня в обьезд пробки через предместья.
Обещая незабываемые впечатления и 3 часа экономии времени.
Но предчувствия были тревожные.
Гостеприимная улочка стояла перед глазами.
Но на третий час стояния на Угре таки сдался и свернул в дебри.
Пейзаж становился тревожнее с каждым метром. Сначала шли самодельные плакаты сказочного содержания (налево пойдешь, коня потеряешь, прямо поедешь-башку отвинтим И так далее.) Кустарные знаки "кирпич" поражали разнообразием форм и расцветок.
Причем в такой экспрессивно-непечатной манере. Я бы повернул оглобли, но за мной поперла колонна уверовавших.
Не мог разрушить их ожидания. Да и разворачиваться было негде.
Потом пришли покрышки, камни, траншеи, надолбы и противотанковые ежи.
Мда. Батыя в Козельске встречали гостеприимнее, мне кажется.
Ближе к середине на машину с одной стороны бросалась бешеная собака, а с другой: бешеная же пожилая леди в калошах на босу ногу и с ржавой косой в руках. Внуково худи с капюшоном создавало ей узнаваемый образ. Кабы не веселенькая канареечная расцветка фуфайки, я б уверовал. А так просто поддал газу, бормоча "Какая нелепая смерть!"
Неясные предчувствия, что мне тут не все рады перешли в твердую уверенность.
В конце уже стояли колья с черепами предшественников. Дальше пошла уже серьезная инженерная фортификация. А за тем предместья пошли в бой. Начались непрерывные атаки аборигенов. В нас летели кирпичи, консервные банки,изделия местных мастеров, пакеты с мусором, шанцевый инструмент, удобрения и даже полные до краев подгузники. Собаки кусали за колеса. Лисицы брехали на червленые щиты. Защитники скакали с палками и колошматили ими по капотам. Густые клубы мата и лая заслоняли панораму побоища.
То, что мне удалось вырваться из этой хтонической локации телесно целым и лишь с легким психозом, считаю чудом . Заступничество св. отрока Паисия, спасло, не иначе. Ибо передо мною разверзлась бездна. Чисто теоретически проехать там было, возможно, но суха теория, мой друг, а лужа была огромна и бездонна. И наполнена какой-то липкой, вязкой жижей. Возможно, заминирована. Каким-то неведомым наитием я прополз сквозь бездну по единственно-возможному фарватеру.
Уверовавшим в меня повезло меньше. Газель, что доверчиво шла по моим стопам , ухнула в яму и там и осталась, обреченно, по-слоновьему трубя мне вослед. О судьбе остальной колонны могу лишь догадываться. Продажа в рабство на плантации подсолнухов: вот самые оптимистичные мои предположения. Хотя , больше склоняюсь к мысли о каннибализме.
Не веря своему счастью, втопил по газам. Посмотрел в зеркало- там размахивала клюкой, плевалась и беззубо материлась бабушка-хлебоед.
Почему-то, я вовсе не удивился. Подумаешь, 200 километров до ее гнезда.
Сильная ведьма- он Матрицу рвет, что ей расстояния.
Стоило вырулить с проселка на трассу , как к машине кинулся гаец. Оно и понятно- тачка выглядела, как вырвавшаяся из ада. В липкой грязи по окна. Памперс на капоте чем-то напоминал свадебную куклу, придавая колеснице некие матримониальные смысловые оттенки.
-Откуда?
-Из Крыма.
-Не, ты откуда тут едешь?
-Так с объездной...вот...срезал. Я.
Гаец выпучился по-базедовому, сразу став похож на пожилую Крупскую.
Или молодую Скарлетт Йоханссон.
-Иди ты!
-Вот те крест!
Мусор попятился.
-Да лана! Оттуда живыми не возвращаются!
-Я везучий.
Мент молча протянул мне документы. И свалил. Почему-то не поворачиваясь ко мне спиной.
Только в Москве я разглядел, что растерянный страж отдал мне не мой аусвайс (он забыл про него спросить) , а ксивы предыдущего задержанного.
Пришлось потом почтой слать.
В общем, легко отделался.
Я это к чему, собственно. Мне этим летом опять в Крым ехать. А там ведьма явно приготовила сюрприз.
Попробую уговорить старую сквалыгу открыть пирожковую. Пусть монетизирует неудобства.
Тем более, что мясо само мимо ездит.
Уже и цитату председателя Мао заготовил для убедительности.
"Когда дует ветер перемен, глупый строит стену, а умный — ветряную мельницу".
|
54
Скажи мне кто твой друг и я скажу кто ты?!
Я не знаю, кто это придумал, но попробую высказаться, а вы мне ответить.
Год 86-87. Мы на каком-то моем задротном параходишке стоим на рейде Петропавловска-Камчатского. После вахты отпустили в увольнение. Автобус, дорога вдоль всего его побережья, пиво, одна история которую я уже рассказывал здесь и еще пиво в двух 3-х литровых банках, принесенное на борт. И Серега.
Чуть ниже состоится наше с ним знакомство.
Башка у Серого была большая, наверно как у меня 60-61, но для него это было простительно. Для меня, с моими ста семидесяти пятью, голова такого размера скорее ноша. А Серый, под 190 см. был широченным полуконем, с огромными, круглыми, немного сумасшедшими глазами, и вдобавок горным лыжником, кмс-ом из Кемерово.
Причина нашего посещения Петропавловска была в том, чтобы забрать невизированную часть экипажа плавбазы (рыбаков), которая уходила куда-то за рубеж во фрахт. Серый был частью этого экипажа. Не помню кем именно.
Мы пересеклись на трапе, когда я спускался с полными трехлитровыми банками на свою палубу.
Не припомню, что он у меня спросил но я, видя новое и немного потерянное лицо на своем пароходе, гостеприимно предложил ему отведать камчатского пивка у меня в каюте. Петропавловское пиво – отдельная тема, о нем тогда ходили легенды, и передавались моряцкими устами в моряцкие уста.
Посидели небольшой компанией, много говорили, все выпили и разошлись. Во время возвращения во Владик мы встречались с ним еще несколько раз, типа привет-привет. Я друзей не искал, и он в них не навязывался.
Потом приход во Владивосток. Серый зашел попрощаться, и спросил не займу ли я ему денег до тех пор, пока он не получит свою зарплату за всю путину (около года). Дальше не всем будет понятно, почему я ему отдал, по памяти, примерно половину своего месячного оклада, заранее предполагая, что мы с ним уже никогда больше не встретимся. Может потому, что однажды сказал мне мой отец (бывший моряк) что бичам (морякам на берегу) нельзя отказывать, а скорее потому, что деньги меня никогда особо не возбуждали. Без всякой надежды на возврат денег, я по его настоятельной просьбе, рассказал, когда собираюсь вернуться.
Припомним, что тогда до мобильной связи оставалось хуева куча лет. Простились. Не телефонов, ни адресов.
Возвращаюсь во Влад. Ночь в пути. Смотрю в окно вагона, серое утро, перрон, туман – все как всегда.
Кроме одного, Серого. Он стоял одинокий и квадратный, в чем-то темно-джинсовом, в тумане, вместе со своей огромной башкой с круглыми глазами и…. цветами.
Я тоже охуел!
-Ты охуел?!- так я и спросил, спрыгивая с подножки, а он ржать и обниматься. Это было утром, около девяти. Серый объявил, что заказал столик в кабаке к обеду. Не помню, где мы шароебились до этого времени, а потом за стол. Где-то в 12. Зал ресторана «Приморье» был пустым, и только начинали подходить на «комплексный» обед клерки из соседних контор. Выделялся один стол. Наш. В обед. Заставленный всем, что можно себе представить, обладая богатым воображением.
-Прошу! – протянул руку к столу Серый.
После того, когда мы накатили по паре коньяка, Серега поднял палец, и достал из кармана какую –то штучку. Он поставил ее на стол.
-Зырь! – сказал он мне, сдергивая кожаный футляр с карманных механических часиков стилизованных под напольные. Голос у Серого был низкий, густой и громкий словно из пароходной трубы.
-Тише, бля! – Прошептал я ему, прижав палец к губам, когда к нам обернулись почти все.
Он покрутил настройки своими нерегулируемыми пальцами, и поставил часики посреди стола:
-Щас! - Сказал он уже чуть тише.
Зал к тому времени уже наполнился посетителями, чинно и молчаливо вкушающими свои обеды, и украдкой поглядывающими на наш необычный стол. По Серегиной команде чего- то ждем. Дождались. Посреди мерного постукивания ножей и вилок, напольно-карманные часики стоявшие передо мной, выдали самую длинную и противную механическую трель, из всех которые я когда-либо слышал. Люди перестали жевать, и уже в открытую уставились на нас.
Если кто-то из читателей и слышал популярный в 80-е годы джинсовый возглас , выражающий крайнюю степень восторга или восхищения, то только не в Серегином исполнении:
-МОНТАНА! – проревел он будильнику, одновременно с тем, когда я уже утратил «хорошую мину», и пытаясь не опрокинуться, дрыгал ногами.
-ДАРЮ!
До моего отхода в рейс оставалось два – три дня, а Сереге нужно было дождаться окончательного расчета с пароходством. Мы на удачу поехали к моей подруге, чтобы попробовать, там перекантоваться. Подруге-подруге.
Мы с Наташей никогда друг друга не возбуждали. А с Серегой они возбудились, и пыхтели на соседней кровати всю ночь, или даже две,(давненько было) словно в последний раз.
На следующий день Серега позвал меня вечерком прогуляться. Я отказался, и он отвалил один. Вернулся он ближе к полуночи, закинутый неизвестными колесами и алкоголем, с огромным американским флагом-полотенцем на голове. Сказал, что сдернул его с чьего-то балкона, и предложил совместно сдернуть еще один. Наталья к тому моменту уехала, договорившись со мной, где оставить ключи от квартиры.
Мне нужно было уезжать, до выхода в рейс оставалось совсем немного времени , но оставить Серого в чужой квартире я не мог.
-Все, уходим - сказал я Серому. Его не отпускало.
-Сейчас! - сказал он мне.
Серега сел на кровати в лотоса и начал медитацию. Сидел он так несколько минут, громко бормоча, что-то непонятное, и тяжело дыша. Потом резко спрыгнул с кровати и сказал: -Идем! Меня хватит на пятнадцать минут!
И добавил: -Леха! – проникновенно, - Бабу тебе хорошую надо!
Я это запомнил, но с «бабами» вышло так как вышло и гораздо позже.
Мы запрыгнули в автобус и через несколько минут были на Луговой.
В этом месте Владивостока пересекались несколько центральных городских улиц, и светилась неоном пара ресторанов. Выпрыгнули на остановке в темноте на сопке прямо над одним из них. Мне нужно было ловить такси, или ехать на трамвае, я еще не знал, для трамваев было, наверно, поздно.
Я был «на мели», Серега об этом знал, а мне и ненужно ничего было – завтра в рейс. Пришло время прощаться. Еле видим друг-друга в свете фонарного столба. Прощание «давай!» тогда только набирало обороты:
-Пока,-говорю, протягивая руку.
-Стой! – говорит Серый, тянется к нагрудному карману рубашки , достает оттуда пачку денег, отделяет от них примерно половину, и энергично протягивает мне.
-Иди нахуй! – отвечаю. И даже не потому, что это его зарплата за пол года. Он смеется, пытается меня убедить их взять. Все это быстро происходит.
В тот момент, когда я решил, что вопрос исчерпан, Серый резко засовывает мне в карман рубашки эту половину пачки. Часть из них вываливаются у меня из кармана, я наклоняюсь чтобы их подобрать, а Серый как ломанется в ночь.
Теперь я знаю как бегает двухметровый горнолыжник в ночи. Через мгновение я только смех его слышал. Больше мы не встретились.
Серый, не знаю, когда и как ты стал моим другом, ПОМНЮ, ЛЮБЛЮ!
|
|
55
Умирает бухгалтер. Его, как положено, встречает святой Петр: - Ну, мил человек, пожил ты славно, можешь выбирать, куда хочешь, в рай или в ад. - А вы мне и то, и другое сначала покажите, - просит бухгалтер, - а то знаю я вас, анекдоты по теме слышал. Петр показывает ему ад. Тесная комнатка, набитая бухгалтерами; глаза у всех красные, руки дрожат, кофе уже не лезет, кругом груды бумаг - через час надо сдавать отчет, а еще ничего не готово. Бухгалтер тихонько прикрывает дверь, бормоча под нос: « Знаем-знаем, накушались вволю». Ему показывают рай. В точности та же картина: тесная комнатенка, замученные люди, техника работает не вся, программа сбоит... В общем, отчет надо сдать через полчаса, а еще конь не валялся. Бухгалтер шарахается от рая, заглядывает еще раз в ад и изумленно спрашивает у святого Петра: - А разница-то в чем?! - А разница, - отвечает святой Петр, - в том, что эти (показывает в сторону рая) успеют.
|
|
56
Говорят, Ираклий Андроников, убедившись, что с силой воли полный швах, а дедлайн грозит обрушиться на его беспечную голову стремительным домкратом, научил дочку мощному заклинанию. И когда он, по обыкновению, увлекался с кем-нибудь необязательным трепом, рядом возникала двухлетняя Манана и ответственно кричала: “Ияська! Иди пиши биогьяфию Леймонтова!”
Внучка моя, которую можно было бы нанять за стопку блинов командовать “Таня, быстро иди работай!” - во-первых, далеко, а во-вторых, волнуясь от ответственности задачи, может спутать языки и закричать: “Арбайтен! Шнелле!” И потом рассказывать родителям, что бабушка, бормоча “не скажу, где партизаны”, полезла прятаться в шкаф вместо того чтобы писать хоть что-нибудь.
Татьяна Мэй
|
|
57
Тут вспомнил перебранку двух мамедов перед схваткой.
В армии дело было.
Тогда еще времена были суровые и за «мамуебал» можно было легко шабер в бочину получить.
Поэтому декхане осторожничали.
-Я твоей мамы платок ебал!
Оппонент аж задохнулся от гнева. Вспомнил мамин платок. Понял, что теперь не сможет на него смотреть спокойно, не то , что в руки взять. И маме же как объяснить, что б платки больше не носила…
И в ответ:
-А я твоей мамы калоши ебал!
Тут уже срубило меня. Наповал. Я выл и корчился в пыли , представляя, как , пылая жаждой мести за поруганный мамин платок, этот черт крадется в ночи, осторожно открывает дверь в прихожую, там темно, пальто, ведро на табуретке, в углу дедовы валенки кисло воняют, нет , не то, так, чуни, не годится, блядь, не видно же нихуя!
Принюхался. Вот!
С угла волнующе-манящий резиновый аромат! И! За кирзачами -вожделенные мамины калоши! О, наконец настал тот час! Когда я здесь и вижу вас! Уже надеясь на взаимность! Ну и дальше , напевая «Rubber soul” пенетерирует бархатно-алую изнанку.
Уходит обессиленный , но счастливый, бормоча «Резиновую Зину купили в магазине..»
Реально, я тогда чуть не сдох от хохота. У меня пресс неделю болел.
А сапоги мы от мамеда прятали. А то мало ли…
|
|
58
[b]Эпическая сага о том, как я, скромный зять, завоёвывал Великий Диплом Устойчивости к Неукротимым Семейным Бурям, или Почему в нашем уютном, но порой бурном доме теперь красуется собственный величественный манифест вечного спокойствия и гармонии[/b]
Всё в нашей большой, дружной, но иногда взрывной семье пошло наперекосяк в тот яркий, солнечный, теплый майский день, когда моя неугомонная, строгая, мудрая тёща, Агриппина Семёновна – женщина с железным, непреклонным характером, способным сдвинуть с места тяжёлый, громоздкий паровоз, и с острой, проницательной интуицией, которая, по её собственным словам, "никогда не подводит даже в самых запутанных, сложных ситуациях", внезапно решила, что я, Николай Петрович Иванов, – это настоящая ходячая, непредсказуемая катастрофа для нашего тёплого, уютного домашнего уюта. Случилось это за неспешным, ароматным чаепитием на просторной, деревянной веранде нашего старого, но любимого загородного дома, где воздух был наполнен сладким, пьянящим ароматом цветущей сирени и свежескошенной травы.
Моя очаровательная, пятилетняя племянница Катюша, с её огромными, сияющими, любопытными глазами цвета летнего неба, ковыряя маленькой, серебряной ложкой в густом, ароматном варенье из спелых, сочных вишен, вдруг уставилась на меня с той невинной, детской непосредственностью и выдала громким, звонким голоском: "Дядя Коля, а ты почему всегда такой... штормовой, бурный и ветреный?" Все вокруг – моя нежная, добрая жена Лена, её младшая сестра с мужем и даже старый, ленивый кот Мурзик, дремавший на подоконнике, – дружно, весело посмеялись, решив, что это просто забавная, детская фантазия. Но тёща, отхлебнув глоток горячего, душистого чая из фарфоровой чашки с золотой каёмкой, прищурилась своими острыми, пронизывающими глазами и произнесла с той серьёзной, веской интонацией, с которой опытные судьи выносят окончательные, неоспоримые приговоры: "А ведь эта маленькая, умная девчушка абсолютно права. У него в ауре – сплошные вихри, бури и ураганы. Я в свежем, иллюстрированном журнале 'Домашний очаг' читала подробную, научную статью: такие нервные, импульсивные люди сеют глубокую, разрушительную дисгармонию в семье. Надо срочно, тщательно проверить!"
Моя любимая, рассудительная жена Лена, обычно выступающая в роли мудрого, спокойного миротворца в наших повседневных, мелких домашних баталиях, попыталась мягко, дипломатично отмахнуться: "Мама, ну что ты выдумываешь такие странные, фантастические вещи? Коля совершенно нормальный, просто иногда слегка нервный, раздражительный после длинного, утомительного рабочего дня в офисе." Но Агриппина Семёновна, с её неукротимым, упрямым темпераментом, уже загорелась этой новой, грандиозной идеей, как сухая трава от искры. "Нет, Леночка, это не выдумки и не фантазии! Это чистая, проверенная наука! Вдруг у него скрытый, опасный синдром эмоциональной турбулентности? Или, упаси господи, хроническая, глубокая нестабильность настроения? Сейчас это распространено у каждого третьего, особенно у зрелых, занятых мужчин за тридцать. Я настаиваю: пусть пройдёт полное, всестороннее обследование!" Под этой загадочной "нестабильностью" она подразумевала мою скромную, безобидную привычку иногда повышать голос во время жарких, страстных споров о том, куда поехать в долгожданный, летний отпуск – на тёплое, лазурное море или в тихую, зелёную деревню к родственникам. Отказаться от этой затеи значило бы открыто расписаться в собственной "бурности" и "непредсказуемости", так что я, тяжело вздохнув, смиренно согласился. Наивно, глупо думал, что отделаюсь парой простых, рутинных тестов в ближайшей поликлинике. О, как же я глубоко, трагически ошибался в своих расчётах!
Первым делом меня направили к главному, авторитетному психотерапевту района, доктору наук Евгению Борисовичу Ковалёву – человеку с богатым, многолетним опытом. Его уютный, просторный кабинет был как из старого, классического фильма: высокие стопки толстых, пыльных книг по психологии и философии, мягкий, удобный диван с плюшевыми подушками, на стене – большой, вдохновляющий плакат с мудрой цитатой великого Фрейда, а в воздухе витал лёгкий, освежающий аромат мятного чая, смешанный с запахом старой бумаги. Доктор, солидный мужчина лет шестидесяти с седыми, аккуратными висками и добрым, но проницательным, всевидящим взглядом, внимательно выслушал мою длинную, запутанную историю, почесал гладкий, ухоженный подбородок и сказал задумчиво, с ноткой научного энтузиазма: "Интересный, редкий случай. Феномен проективной семейной динамики в полном расцвете. Давайте разберёмся по-научному, систематично и глубоко." И вот началась моя личная, эпическая эпопея, которую я позже окрестил "Операцией 'Штиль в доме'", полная неожиданных поворотов, испытаний и открытий.
Сначала – подробное, многостраничное анкетирование. Мне выдали толстую пачку белых, чистых листов, где нужно было честно, подробно отвечать на хитрые, каверзные вопросы вроде: "Как часто вы чувствуете, что мир вокруг вас вращается слишком быстро, хаотично и неконтролируемо?" или "Представьте, что ваша семья – это крепкий, надёжный корабль в океане жизни. Вы – смелый капитан, простой матрос или грозный, холодный айсберг?" Я старался отвечать искренне, от души: "Иногда чувствую, что мир – как безумная, головокружительная карусель после шумного праздника, но стараюсь крепко держаться за руль." Доктор читал мои ответы с сосредоточенным, серьёзным выражением лица, кивал одобрительно и записывал что-то в свой потрёпанный, кожаный блокнот, бормоча под нос: "Занятно, весьма занятно... Это открывает новые грани."
Второй этап – сеансы глубокой, медитативной визуализации. Я сидел в удобном, мягком кресле, закрывал уставшие глаза, и Евгений Борисович гипнотическим, успокаивающим голосом описывал яркие, живые сценарии: "Представьте, что вы на спокойном, зеркальном озере под ясным, голубым небом. Волны лижет лёгкий, нежный бриз. А теперь – ваша тёща плывёт на изящной, белой лодке и дружелюбно машет вам рукой." Я пытался полностью расслабиться, но в голове упрямо крутилось: "А если она начнёт строго учить, как правильно, эффективно грести?" После каждого такого сеанса мы тщательно, детально разбирали мои ощущения и эмоции. "Вы чувствуете лёгкое, едва заметное напряжение в плечах? Это верный признак скрытой, внутренней бури. Работаем дальше, упорно и методично!"
Третий этап оказался самым неожиданным, авантюрным и волнующим. Меня отправили на "полевые практики" в большой, зелёный городской парк, где я должен был внимательно наблюдать за обычными, простыми людьми и фиксировать свои реакции в специальном, потрёпанном журнале. "Идите, Николай Петрович, и смотрите, как другие справляются с повседневными, мелкими штормами жизни," – напутствовал доктор с тёплой, ободряющей улыбкой. Я сидел на старой, деревянной скамейке под раскидистым, вековым дубом, видел, как молодая пара бурно ругается из-за вкусного, тающего мороженого, как капризный ребёнок устраивает истерику, и записывал аккуратно: "Чувствую искреннюю empathy, но не сильное, гневное раздражение. Может, я не такой уж грозный, разрушительный буревестник?" Вечером отчитывался доктору, и он хмыкал удовлетворённо: "Прогресс налицо, очевидный и впечатляющий. Ваша внутренняя устойчивость растёт день ото дня."
Но это было только начало моей длинной, извилистой пути. Четвёртый этап – групповая, коллективная терапия в теплом, дружеском кругу. Меня включили в специальный, закрытый кружок "Семейные гармонизаторы", где собирались такие же "подозреваемые" в эмоциональной нестабильности – разные, интересные люди. Там был солидный дядечка, который срывался на жену из-за напряжённого, захватывающего футбола, эксцентричная тётенька, которая устраивала громкие скандалы по пустякам, и даже молодой, импульсивный парень, который просто "слишком эмоционально, страстно" реагировал на свежие, тревожные новости. Мы делились своими личными, сокровенными историями, играли в забавные, ролевые игры: "Теперь вы – строгая тёща, а я – терпеливый зять. Давайте страстно спорим о переменчивой, капризной погоде." После таких интенсивных сессий я возвращался домой совершенно вымотанный, уставший, но с новым, свежим ощущением, что учусь держать твёрдое, непоколебимое равновесие в любой ситуации.
Пятый этап – строгие, научные медицинские тесты. ЭЭГ, чтобы проверить мозговые волны на скрытую "турбулентность" и хаос, анализы крови на уровень опасных, стрессовых гормонов, даже УЗИ щитовидки – вдруг там прячется коварный, тайный источник моих "бурь". Добродушная медсестра, беря кровь из вены, сочувственно вздыхала: "Ох, милый человек, зачем вам это нужно? Вы ж совершенно нормальный, как все вокруг." А я отвечал с грустной улыбкой: "Для мира и гармонии в семье, сестрица. Для тихого, спокойного счастья." Результаты оказались в пределах строгой нормы, но доктор сказал твёрдо: "Это ещё не конец нашего пути. Нужна полная, авторитетная комиссия для окончательного вердикта."
Комиссия собралась через две долгие, томительные недели в большом, светлом зале. Три уважаемых, опытных специалиста: сам Евгений Борисович, его коллега-психиатр – строгая женщина с острыми очками на золотой цепочке и пронизывающим взглядом, и приглашённый эксперт – семейный психолог из соседнего района, солидный дядька с ароматной трубкой и видом древнего, мудрого мудреца. Они тщательно изучали мою толстую, объёмную папку: анкеты, журналы наблюдений, графики мозговых волн. Шептались тихо, спорили горячо. Наконец, Евгений Борисович встал и провозгласил торжественно, с ноткой триумфа: "Дамы и господа! Перед нами – редкий, образцовый пример эмоциональной устойчивости! У Николая нет ни хронической, разрушительной турбулентности, ни глубокого диссонанса! Его реакции – как тихая, надёжная гавань в бушующем океане жизни. Он заслуживает Великого Диплома Устойчивости к Семейным Бурям!"
Мне вручили красивый, торжественный документ на плотной, кремовой бумаге, с золотым, блестящим тиснением и множеством официальных, круглых печатей. "ДИПЛОМ № 147 о признании гражданина Иванова Н.П. лицом, обладающим высокой, непоколебимой степенью эмоциональной стабильности, не представляющим никакой угрозы для теплого, семейного климата и способным выдерживать любые бытовые, повседневные штормы." Внизу мелким, аккуратным шрифтом приписка: "Рекомендуется ежегодное, обязательное подтверждение для поддержания почётного статуса."
Домой я вернулся настоящим, сияющим героем, полным гордости. Агриппина Семёновна, внимательно прочитав диплом своими острыми глазами, хмыкнула недовольно, но смиренно: "Ну, если уважаемые врачи говорят так..." Её былой, неукротимый энтузиазм поугас, как догорающий костёр. Теперь этот величественный диплом висит в нашей уютной гостиной, в изысканной рамке под прозрачным стеклом, рядом с тёплыми, семейными фото и сувенирами. Когда тёща заводится по поводу моих "нервов" и "импульсивности", я просто молча, выразительно киваю на стену: "Смотрите, мама, это официально, научно подтверждено." Маленькая Катюша теперь спрашивает с восторгом: "Дядя Коля, ты теперь как настоящий, бесстрашный супергерой – не боишься никаких бурь и ураганов?" А мы с Леной хором, весело отвечаем: "Да, и это всё благодаря тебе, наша умница!"
Евгений Борисович стал нашим верным, негласным семейным консультантом и советчиком. Раз в год я прихожу к нему на "техосмотр": мы пьём ароматный, горячий чай за круглым столом, болтаем о жизни, о радостях и трудностях, он тщательно проверяет, не накопились ли новые, коварные "вихри" в моей душе, и ставит свежую, официальную печать. "Вы, Николай Петрович, – мой самый любимый, стабильный пациент," – говорит он с теплой, отеческой улыбкой. "В этом безумном, хаотичном мире, где все носятся как угорелые, вы – настоящий островок спокойствия, гармонии и мира." И я полностью соглашаюсь, кивая головой. Ведь тёща, сама того не ведая, подтолкнула меня к чему-то гораздо большему, глубокому. Теперь у нас в доме не просто диплом – это наш собственный, величественный манифест. Напоминание о том, что чтобы пережить все семейные бури, вихри и ураганы, иногда нужно пройти через настоящий шторм бюрократии, испытаний и самоанализа и выйти с бумагой в руках. С бумагой, которая громко, уверенно говорит: "Я – твёрдая, непоколебимая скала. И меня не сдвинуть с места." А в нашей огромной, прекрасной стране, где даже переменчивая погода может стать поводом для жаркого, бесконечного спора, такой манифест – это настоящая, бесценная ценность. Спокойная, надёжная, вечная и с официальной, круглой печатью.
|
|
12 |